Глава 2. Пёс и Ворон

У ворот работал капрал с обвязанной шеей — немолодой, серый от усталости, с голосом, который уже сорвал и который он жалел, как последний патрон.

— Живые — проходи. Живые, я сказал!

— Капрал, — Марк придержал его за наплечник, когда их втиснуло к самым воротам, — а кто такие «пепельные»? Я… слышал в толпе.

Капрал посмотрел на него так, как смотрят на человека, который счастливо не знает.

— А ты на тракт выходил сегодня? — Он кивнул на пепельное небо. — Вот. Ходят теперь по дорогам. Тени из пепла, человеческие, воют — аж мурашки по спине. Мёртвые, а топчут землю. У нас приказ: в город не пускать. Наши мертвецы — это наши мертвецы, — он помолчал и добавил совсем тихо: — А эти ничьи.

«Пепельные, — думал Марк, проходя под аркой. — Тени из пепла. Человеческие.»

Думать эту мысль до конца он отказался. У мысли было лицо — круглоглазое, светловолосое, и она орала «да проснусь же я».

∗ ∗ ∗

Внутри Ровенхолм дышал. Вот что Марк понял в первые десять минут: город жил. Не «функционировал», как положено игровому хабу по дизайн-документу, а жил — из последних сил, на нервах, но жил. У водостоков-гаргулий сушилось бельё. Мальчишка гнал козу через площадь, и коза побеждала. Из-за угла пахло луком, и от этого запаха у скупившихся на площади игроков делались лица бессмысленные и голодные, пока они не вспоминали, что голода в игре нет.

Зато был страх, торг и три фракции — они обозначились прямо на рыночной площади, без всяких интерфейсов.

Первая — у стен старого собора: палатки, сложенные руки, глаза в никуда. «Сидельцы». Ждали, что игра «одумается»: утром, через неделю, после официального заявления. Кто-то молчал, кто-то писал в воздухе жалобы — жестом, которым в первый день вызывали меню.

Вторая — на рынке, деловито и жутко: «городовые». Скупали, меняли, оценивали. Экономика отчаяния работала бойко: за железный меч давали три серебра, за молчание — иногда дороже.

Третьих было видно издалека — по заточке. «Костоломы»: обвешанные свежим лутом, молчаливые, они группами уходили из ворот и возвращались меньше половиной. Эти не ждали. Эти считали уровни.

— Таверна, — объявил Гвоздь.

Это была его третья фраза за день, и обе предыдущие были короче.

∗ ∗ ∗

Таверна называлась «Пёс и Ворон». Марк остановился у вывески — жестяной, с облупленным вороном на ней — и сказал птице на своём плече:

— Смотри-ка, — сказал он птице. — Однофамильцы.

Ворон издал «крак» — со значением — и показал на вывеску клювом, очень по-хозяйски.

Внутри было прокурено, шумно и почти безопасно. За длинными столами сидели игроки вперемешку с местными, и граница была видна без всякой подсветки: игроки были в стартовом сером и с глазами людей, ищущих, за что уцепиться. Местные были в цветном и с глазами людей, которые уже всё потеряли один раз и потому спокойнее.

У очага, на расчёсанном до бархата лежаке, дремал пёс — угольно-чёрный, размером с добрую скамью, со стариковской седой мордой. Игроки, проходя мимо, гладили его — все, автоматически, как гладят в темноте дверной косяк. Пёс вздыхал, как дед на завалинке, и хвост его стучал по полу в такт таверне.

— Уголь! — крикнул хозяин — громоздкий, рыжий Одо, с полотенцем через плечо. — Не кормить с рук! Он на диете!

— Чем кормить, если голода нет? — спросила Ольга.

— Глазом кормят, мадам, — сказал Одо. — Глазом. Пробовали не кормить глазом — обижается.

За соседним столом вспыхнул спор — точнее, назревал, как гроза, и Марк увидел всё в развитии.

Двое: сухой, быстрый, с усиками — и гора с лицом, добрым от природы и злым от компании. Перед ними, вжав голову в плечи, стояла девчонка лет девятнадцати в ученической робе, с жезлом, обмотанным синей изолентой прямо поверх рукояти. На стол перед ней был положен меч — простой, со светящейся синей кромкой, первый магический предмет человека, который его честно заработал.

— …а я говорю, — сухой говорил негромко и приятно, и от этой приятности хотелось вымыть уши, — тебе, зайка, не нужен меч. Ты чародейка. Ты его за копейки с собой тащишь, милая, продай, пока не отняли. Барс, объясни девушке.

Гора — Барс — ободряюще хрустнула пальцами. Весь стол дёрнулся. У девчонки задрожали губы, но меч она накрыла ладонью.

— Э, — сказал второй — Кабан, и было непонятно, кто из них кто, потому что каждый подходил под оба имени. — Ты чо, богаче меня?

Марк выдохнул. За прошедший день он один раз был героем, один раз — беглецом и дважды — идиотом в погоне за хомяком, и сейчас очень не хотел становиться трупом. Но встал. Драться в безопасной зоне было нельзя — и это знание делало смелость дешёвой.

— Ребята, привет, — сказал он, подходя. — Тестерское дежурство, могу на две минуты?

— Чего? — Барс нахмурился.

— Проверка механики. Смотрите: вы в безопасной зоне. Урон по игрокам — ноль, я только что на себе проверил, когда меня толкнули у входа, спасибо, кстати, лежачий камень. Трогать её бесполезно. Но у вас же не цель трогать, у вас цель — сделать так, чтобы она сама отдала меч от страха. А теперь нюанс: — Марк понизил голос, конфиденциально. — Стыд. Его в безопасной зоне никто не отключал. Он проходит. Сквозь броню.

Пауза была тёплая и вязкая.

— Ты чо, умник… — начал Кабан.

— Отставить.

Это сказала она — женщина у стойки, которую Марк до сих пор не выделял из мебели. Высокая, спокойная, в начальной броне крестоносца; за спиной — ростовой щит, из-за которого она была похожа на дверь, снятую с петель и пришедшую разбираться. Она не повысила голос. Она его даже не поменяла — просто сказал так, что в словах не осталось воздуха для спора.

— Девочка заработала вещь. Уходитесь? — Она посмотрела на Барса. Потом на Кабана. По очереди, неторопливо, как бухгалтер, сверяющий счёт. — В городе стража на такие дела смотрит косо. За городом, я слышала, уже есть желающие составить вам компанию на тракте. Вечереет.

Кабан открыл рот, посмотрел на щит, на Одо, который уже пересчитывал бутылки с очень выразительным лицом, на весь стол — и сел.

Барс подобрал меч, положил перед девчонкой и сказал, неожиданно мирно:

— Синий зря прокачала, зайка. Возьми жезл получше. — И обоим: — Пойдём, Кабан.

Они ушли. Девчонка выдохнула так, что чуть не погасла свеча.

— Спасибо… вы его знаете?

— В первый раз вижу, — честно сказал Марк. — Но я тестер. Я читаю боссов.

— Валькирия, — представилась «дверь», без руки и без улыбки, но как-то так, что это прозвучало теплее любого рукопожатия. — Кира. А это? — она покосилась на девчонку.

— Пуговка, — сказала девчонка. — То есть Лиза. То есть… Пуговка.

— Пуговка, — согласилась Кира. — Пойдём есть глазами.

∗ ∗ ∗

Дэн нашёлся сам — в самом тёмном углу, за столом, накрытым для шестерых.

Трое из шестерых были скелетами.

Сидели чинно, костяшки на столе, морды в вечных ухмылках. На одном была надета салфетка, завязанная сзади милым бантиком. При них — хозяин: мужчина лет тридцати пяти, с лицом человека, который видел твою смерть и уже прикинул, чем тебя закрыть; некромантская роба сидела на нём, как спецодежда.

— Не трогайте Толяна, — сказал он вместо приветствия. — Ему идёт.

— Дэн, — сказал Марк. Они уже столкнулись за вечер у доски объявлений, где Дэн набирал в данж «трёх неистеричных». — Это Ольга, Гвоздь, Кира и Пуговка. Это Дэн. Он врач.

— Был, — сказал Дэн. — Скоряк. Двенадцать лет. Отсюда некромантия и профессиональный юмор, не пугайтесь. Коньяк?

— Он в игре бьёт по-настоящему, — с чувством сказала Ольга.

— Проверено, — сказал Дэн и налил себе. — Итак. Собрание ячейки общества. Я всё записал.

Он развернул салфетку. На салфетке списком, врачебным, плотным почерком:

ПРАВИЛА НОВОГО МИРА (установлено эмпирически, кровь не моя)

1. Выйти нельзя. Кнопки нет. Джиттера нет. Ноль реакции на жалобы.

2. Боль — 25%. Проверял днём. Крапива. Но систему ранений никто не отключил — анатомию тоже.

3. Смерть — одна. Доказано (не мной). Тело → пепел. Сообщение в общий чат: «покинул игру».

4. Есть не надо. Спать — надо: каждые ~20 часов, иначе «Туман» (дебафф на реакцию, −20%).

5. Город — безопасная зона. Снаружи — нет. Уже есть первые «палачи»: убрал игрока — получил метку и красное имя. Стража меченых не любит.

6. Местные… не читают скрипты. Я проверял. Это хуже всего.

— Шестой пункт, — сказал Дэн, постучав пальцем, — лично мне нравится меньше всего. Я три часа добывал информацию у кузнеца Берты. Она чинит мечи, матерится и помнит свою жизнь. Либо это лучший ИИ в истории, либо… — он не закончил, махнул коньяком. — Не сегодня.

— А сегодня, — сказала Кира, — архив.

∗ ∗ ∗

Архивариус Эльдрик оказался крошечным стариком в ратуше, среди стеллажей, которые стонали от свитков. Он говорил тихо, вечно извиняясь, и единственное, что в нём было громкого, — глаза: серые, ясные, совсем не стариковские.

— Побудьте хоть секунду, — сказал он вместо приветствия, всплеснув руками. — У меня новости! У меня всегда новости, на то и архив, но эти — худшие за двести лет, так что попрошу слушать меня, не перебивая, чем вы, пришлые, заниматься мастерицы… мастера. Итак.

Он задёрнул штору. За шторой было окно на слюдяном стекле — и в глубине стекла, под пепельным небом, висел календарь: каменный круг с девятью лунками, и в восьми лунках лежали тёмные камни, а девятая пустела.

— Пепельная Луна, — сказал Эльдрик. — Она встаёт раз в двести четырнадцать лет. Ночь, когда небо не отражается в реке. В такую ночь тоньше всё: стены, швы, обещания. Наш собор… — он посмотрел вверх, туда, где над крышами проступал чёрный гребень Собора Пепла, — стоит на шве. Между нашим слоем и Нижними Пределами. Раньше шов был прошит девятью печатями-колоколами, и держал их тот, кто легла в основание собора сам. Погребальный Король. Айзек Мрачный. Первый король Ровенхолма, последний страж шва.

— А теперь? — тихо спросила Кира.

— А теперь, — Эльдрик поправил очки, и стёкла слепо брызнули светом, — в ночь, когда вы, пришлые, вошли в мир, колокола замолчали. Все девять. Разом. А девять ночей до того мир скрипел, как плохо прикрытая дверь, — я слышал, я считал, я архивариус, я всё считаю. Король проснулся — или его разбудили, и второе мне нравится сильно меньше первого. Печати гаснут. К Пепельной Луне шов разойдётся на ширину улицы, и то, что дышит снизу, будет дышать нам в лицо.

Он выдержал паузу — идеальную, отработанную, как у лектора, который делает её последние двести лет.

— Впрочем, зачем я вам всё это рассказываю, — сказал он вдруг устало, и на секунду глаза его стали очень прозрачными, будто смотрели не на них, а сквозь, в самое дно мира. — Вы же всё равно туда пойдёте. Вы, пришлые, всегда ходите вниз. Он и рассчитывает на это.

— Кто — «он»? — спросил Марк.

— Побудьте хоть секунду, — сказал Эльдрик и отвернулся к стеллажу. — У меня новости.

Но рассказывать больше не стал.

∗ ∗ ∗

Тревога пришла в сумерках — рогом с западной стены, низким, от которого дно живота вспоминает детство.

— Вылазка! — орали на улицах. — Волна с реки! Все, кто с оружием, — к Западным воротам!

Они бежали вместе — Марк, Кира, Дэн с «мелкими» (которые неслись рядом костяной сворой), Ольга с лопатой, Гвоздь с дубиной, Пуговка с изоленточным жезлом, — и толпа неслась с ними, десятка три игроков и столько же горожан с вилами, и никто не организовывал это, и это всё равно работало.

За воротами, на убранном поле, по чёрной земле бежала волна.

Гнилые псы — десятка два, тёмными, рваными стаями. А за ними, медленнее, страшнее, ковыляло что-то новое: серые туши на четвереньках, с плоскими головами-лопатами, зарывающимися в землю, — ползуны, о которых в стартовой зоне не писали вообще.

— Щит — вперёд! — Кира уже была там, где положено быть двери. — Костоломы — за мной! Стрелки — по флангам!

И Марк услышал себя — спокойно, раньше страха:

— Принято. Пуговка — искра в голову ползуна, они слепые, идут на звук. Дэн, твои — шум на левый фланг, развлеки псов. Ольга…

— Я в очереди стояла, — отозвалась Ольга, поднимая лопату. — В поликлинике. Восемь утра, два талона. Не смешите меня псами.

Дальше было быстро.

Мелкие Дэна били костями друг о друга с адским сухим стуком, и псы текли на звук — на левый, под «Костяное копьё», которое Дэн бросал, как шприц, коротко и точно. Ползуны врубались лопатами-мордами в землю и выныривали из неё — первый вынырнул под Ольгой, и лопата встретила его со звуком, каким закрывают ворота. Пуговкина искра с треском стекала по плоской голове ползуна, и он бился, ослеплённый, пока не заканчивалась работа Гвоздя.

А в центре, в трёх шагах за спиной Киры, работал Марк.

«Гончая» — «Гончая» — «Добой». Псы вяли на подходе. Жар вскипал и падал, и он уже дышал с ним в такт, как когда-то учил тестовых ботов… как учили его тестовые боты. Ползун вынырнул слева — слишком близко, — и тело само сделало «Перекат»: восемь Хлада за мир, в котором секунду назад была его печень.

— Отходит! — крикнул он, вскидывая клин-арбалет. — Волна отх…

┌── СИСТЕМА ──────────────────────────────────────────

│ Опыт: +190. Уровень: 4!

│ Открыто умение: «Ливень» — 40 Жара.

│ «Небо отвечает тем же».

└─────────────────────────────────────────────────────

— …отходит, — сказал Марк, и оскал у него был совсем не тестерский. — А теперь — ЛИВЕНЬ.

Жар ушёл весь, до капли, сорок целым куском — и воздух над полем загудел. Это было несправедливо к врагу. Это было прекрасно. Псы, которых не добили у щита, легли на дистанции, как маки, — чёрные, редкие, на два удара сердца.

Тишина. Рог смолк. С реки тянуло гнилью и остывающей гонкой.

┌── СИСТЕМА ──────────────────────────────────────────

│ Получено: Жало [Магический] — клин-арбалет:

│ урон +18%, шанс отравления 10%.

│ Получено: Засов старой часовни [Магический] —

│ ростовой щит: +25% блок, «Дверь держится».

│ Получено: Костяная флейта [Магический] — фокус:

│ +15% сила «мелких».

└─────────────────────────────────────────────────────

— «Дверь держится», — прочитала Кира. — Это они про меня?

— Это теперь твоя фамилия, — сказал Дэн.

Уголь — пёс — прибежал сзади, из города, против всех приказов, и лёг у ног Пуговки, придавив ей полроба. Пуговка обняла его за шею и разревелась — первым нормальным плачем за весь день, детским, живым. Ольга гладила её по голове и говорила: «Ну вот. Ну вот». Гвоздь молчал и смотрел в темноту за полем, где уже собиралась новая ночь.

А перед Марком, поверх остывающих трофеев, развернулось окно. Личное. Без рамки.

Тестировщик Савельев.

У нас с вами незакрытые баги.

Начнём с первого: вы однажды видели то, чего не должно было быть.

Как и я. Нас двое таких во всём мире, и один из нас — я.

С уважением, Кастелян.

Окно не таяло. Ждало.

Ворон на плече Марка переступил и зацепил клювом его ворот — стариковским, домашним жестом: держись, мол.

— Работаем, — сказал Марк пустоте. — Работаем.

∗ ∗ ∗