Глава 5

Альберт Фераро

Попаданка. Она была из тех, кого Фераро ненавидел. Он не делил их на мужчин и женщин, он даже не помнил лиц тех, из-за кого погибла Ева. Он тогда сорвался и сжёг всех, кто был там, на месте аварии. Его оправдали, учитывая обстоятельства дела и его заслуги. И даже разрешили вернуться на службу. Для всех он был нормальным, насколько это было возможно в его ситуации. А на самом деле он жил только ради одной цели.

Что же касается тех, кто приходил в их мир из-за Грани, то они просто слились для него в один общий ненавистный образ.

Позже он научился жить и даже взаимодействовать с ними: без них никак, особенно в инквизиции. Но сейчас ему предстояло нечто другое.

Она должна была стать его оружием, а для этого она должна поверить ему, довериться. Женщину можно ввести в заблуждение, только если она сама готова на это.

Дверь за ней закрылась мягко, значит, вышла она в том состоянии, которого он и добивался: немного удивления, немного растерянности и женского интереса. Сам Альберт ещё долго стоял у окна, глядя, как играют блики фонарей на тёмной поверхности воды.

И в отражении он видел её лицо. Не ту маску, за которой она пыталась скрыться, а другое.

Лицо, которое проявилось, когда он сказал, что ждал её. Она ещё не знала, что это была самая чистая правда, какую он сказал кому-либо за десять лет.

Немного нервное лицо женщины, не желающей впускать кого-то в ближний круг — настолько, что за те годы, что она здесь, у неё даже не было мужчины, хотя обычно красивые попаданки никогда не оставались одинокими.

Но вокруг неё ходило много слухов, в частности даже про то, что она именно так и сделала карьеру. Но Фераро выяснил: хотели её многие, драконам сложно пройти мимо привлекательной женщины с такой внутренней силой, и она была приветлива со всеми, но никому не ответила взаимностью.

Драконы делали ставки, и они росли, становясь выше и выше. Арман Роше, перед кем не устояла ещё ни одна женщина, чего только ни делал, чтобы её заполучить, но и ему это не удавалось. Все считали её стервой, расчётливой и жёсткой. Карьера — вот что её возбуждало. Но Альберт Фераро увидел другое.

А значит, он попробует пробить эту крепость.

Никто не знал, но это именно он сделал запрос, чтобы прислали именно её.

Первый же разговор показал, что он не ошибся: за десять минут разговора она сделала то, чего не сумел бы сделать ни один присланный из столицы следак-дракон. Она посмотрела на него и начала с него. «Лучшая гончая обычно начинает с хозяина дома». Она спрятала свою версию за уставом, но версия у неё была.

Она ему показалась как острый кинжал без рукояти: с какой стороны ни возьмись, раны не избежать. И он сам попросил вложить его себе в руку.

Альберт отошёл от окна. На столе лицом вниз лежала фотография — он перевернул её, когда вошёл Гарри с той депешей, и так и не вернул на место. Не вернул и теперь.

Потому что Узор не переписывают просто так. За каждую возвращённую нить мир забирает другую. А та, кого в Узоре нет, та, что пришла из-за Грани и не вплетена ни во что, — единственная нить, которую можно убрать, не порвав полотна.

Аврора Ставицкая приехала ловить вора.

Она не знала, что приехала, чтобы прожить свои последние дни.

Глава 6

Эту мысль он не позволил себе додумать — навык не додумывать был отработан годами. Он надел перчатки, спустился по лестнице мимо вытянувшихся в струнку подчинённых и назвал водителю адрес, которого не было ни в одном его рабочем маршруте.

К Кристин он ездил без охраны.

Дом Кристин Конвей стоял на холме над городом. У ворот пахло мокрой землёй и чем‑то цветочным, ягодным и свежевыпеченным: в её саду что-то цвело в любое время года. Кристин использовала южное солнце и чёрную землю юга по полной, в её доме постоянно были заготовки с собственного огорода и пироги.

Дверь была открыта, Кристин никогда не запирала ни кованую калитку, украшенную розами, навечно застывшими в причудливом танце, ни дверь в дом.

«Что можно взять у старой огородницы, кроме гранатовой наливки и банок с вареньем?» — смеясь говорила она, когда он укорял её за беспечность.

Но на всякий случай за домом Кристин всегда следили двое оперативных сотрудников. Генерал контролировал всё. А Кристин была ему дорога хотя бы потому, что она осталась единственной памятью о Еве.

— Привет! — крикнул он, входя в дом.

Кристин вышла из кухни — в белом переднике, с раскрасневшимся лицом, с седыми волосами, выбившимися из-под платка. Окинула его взглядом, под которым ему всегда хотелось убедиться в том, что все пуговицы застёгнуты и шнурки не развязались, и обняла. От неё пахло укропом и пирогами с ягодной начинкой.

— Альберт, как хорошо, что ты заехал, а я как раз приготовила твою любимую рыбу и напекла пирогов.

Он знал, что она каждый день готовит его любимый ужин в надежде, что он заедет.

— Здравствуй, Кристин.

— Садись. Ты вообще ел сегодня? Можешь не отвечать, я вижу, что ты уже сутки на одном кофе. — Она уже уходила на кухню, бросая слова через плечо. — Десять лет кормлю самого опасного дракона империи, как студента. Смотри, узнают в столице — тебя разжалуют из легенды.

Он сел. В её доме он всегда садился, потому что это было единственное место в мире, где не нужно было держать спину к свету, чтобы тебя не прочли. От Кристин было бесполезно скрываться: она читала его и так — со светом и без.

Кристин поставила перед ним тарелку с запечённой красной рыбой в сливочном соусе, в котором пестрели листочки укропа и икринки (действительно его любимое блюдо), сразу подала чай и вынесла поднос с румяными ароматными пирогами. Сама села напротив, подперев щёку.

На стене за её спиной висели фотографии — много, вперемешку, молодые и старые, живые и те, кого уже не было. Среди них было фото смеющейся женщины с того портрета, что сейчас лежал лицом вниз в его кабинете.

У Кристин мёртвые жили рядом с живыми и никому не мешали. У него они занимали весь дом. В этом и была вся разница между ними.

— Ну, — сказала Кристин, разглядывая его поверх чашки. — Рассказывай, что у тебя стряслось хорошего.

— С чего ты взяла, что хорошее?

— С того, что ты приехал среди недели и без звонка. — Она прищурилась. — И с того, что у тебя глаза сверкают.

— В смысле сверкают? — удивился Фераро, точно зная, что дракона он держит и никакого лишнего сияния быть не может.

— Глаза у тебя сверкают жизнью, Альберт, — сказала Кристин, и впервые за весь разговор в её голосе не было насмешки. — Я не видела их такими десять лет. Уже думала, что и не увижу.

Он молчал. Сказать было нечего, и это было хуже всего, потому что молчанием он подтверждал то, чего не было. Она думала, что он ожил, потому что начал отпускать прошлое. Она не могла знать, что он ожил, потому что наконец скоро исполнит то, к чему шёл все эти годы.

— Кто она? — спросила Кристин.

На мгновение ему показалось, что она видит его насквозь, знает всё: и про «Венец» в его сейфе, и про час Белой Луны.

— Ты ошибаешься, Кристин, — сказал он. — Нет никакой женщины.

— Женщина есть, просто ты ещё сам не понял. — Кристин улыбнулась так, будто он сморозил глупость. — Альберт. Я знаю, как ты выглядишь, когда тебе кто-то небезразличен.

— Кристин! — возмущённо воскликнул он.

— Скоро сто лет уже, как Кристин. — Она отставила чашку. — Слушай, потому что больше тебе этого никто не скажет, у тебя все по струнке ходят. Я потеряла сестру. В тот же день и в тот же час, что ты — жену.

Он не ответил. Но ей не были нужны его комментарии.

— Я просто решила не дать тому дню забрать ещё и меня. Ева бы на меня рассердилась, ляг я в могилу следом. — Кристин усмехнулась, но это была усмешка сквозь непролившиеся слёзы. — Память должна вести вперёд, Альберт, а не держать за ноги, словно гиря. Если эта твоя «никто» из столицы может вытащить тебя из той могилы, в которую ты зарыл себя, кем бы она ни была, держись за неё. Слышишь? Не дай себе снова заледенеть.

Правда иногда бывает очень тяжёлой, такой, что её сложно принять, и кажется, что ложь легче. Кристин и не подозревала, что попала точно в цель.

На одну секунду — короткую и постыдную — ему захотелось рассказать ей всё. Про «Венец» в сейфе. Про Узор судьбы, который можно переписать. Захотелось, чтобы хоть кто‑то один в этом мире знал, что он собирается сделать, и, даже зная, что это может быть ошибкой, всё равно сказал, что он прав.

Но Кристин не сказала бы, что он прав. Кристин сказала бы правду. Потому он и ездил к ней именно тогда, когда хотел услышать правду, и потому именно ей был обязан солгать.

— Ты права, — сказал он. — Я подумаю.

Она потянулась через стол и накрыла его руку своей. Её рука была сухой, с пигментными пятнами на коже, но тёплой и родной.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Вот и славно. Не зря я молюсь за тебя каждый день, чёртов ты железяка.

Она поднялась налить ещё чаю, счастливая той маленькой незаслуженной радостью, которую он только что подарил ей вместо правды. Альберт смотрел на её спину, на стену, где живые и мёртвые висели вперемешку и никому не было больно.

И впервые за десять лет ему стало по-настоящему страшно. Не оттого, что он мог не успеть. Оттого, что он всё ещё хотел успеть.

Он уехал около полуночи. До часа Белой Луны ещё было время, но очень немного, а ему ещё столько надо было сделать, и, сворачивая к дому, Альберт думал уже о завтрашнем дне. Поэтому свет в окнах собственной квартиры заметил не сразу.

А заметив, в недоумении остановился: он никогда не оставлял свет включённым.

Консьерж не спал. Поднялся навстречу, вид у него был виноватый.

— Пьер, кто у меня?

— Простите, господин Фераро. К вам приехала женщина, она показала документы следователя… И я не посмел её не впустить.