Рокк

С места вахтенного офицера на шканцах Рокк задумчиво разглядывал ночное небо. Было оно безоблачным, как и днём, и двулунным. Небесный Путь разрезал тьму напополам с запада на восток. В некоторых местах он был шириной с ладонь, в иных истончался в нить, едва заметную на черном небесном фоне. Полный Брат неспешно плыл вдоль Пути, то отдаляясь от него, то касаясь нижним ободом. Был Брат размером с серебряную мариновую монету и цветом походил на неё. Ущербная Сестра спешила Брату наперерез, но пересечь Путь ей предстояло на значительном расстоянии от небесного родственника. До праздника Лун, когда Брат с Сестрой встречались на сужении Пути, оставалось ещё добрых четыре месяца.

Версий и гипотез о сущности Небесного Пути, Матушки, Брата с Сестрой и сотен рассыпанных по небу звёзд Рокк за пять лет пребывания в академии наслушался вдоволь. Единой гипотезы не было. Профессура на кафедре астрологии утверждала, что небесные тела суть деяние неведомого древнего божества, сотворившего Акву задолго до наступления Смутных времён. Особого почтения астрологи к этому божеству не испытывали, но брались предсказывать грядущие события в зависимости от взаимного расположения небесных тел и иногда попадали в точку. Чаще, впрочем, они попадали и впросак, что объяснялось несовершенством знаний и невнятностью составленных предками астрологических монографий.

На кафедре астрономии над коллегами по небесным делам посмеивались и за глаза называли шарлатанами. Небесные тела астрономы полагали пространственной материей, образовавшейся в результате древней катастрофы, а существование божества отрицали вовсе. Предсказывать будущее не брались. Зато наступления приливов и отливов определяли точно, а составленный первыми астрономами лунный календарь, в отличие от астрологического, не сбоил и в многочисленных оговорках не нуждался.

И те, и другие между тем сходились на том, что Аква представляет собой полусферу, окружённую по краю Барьером и вращающуюся в пространстве вокруг Матушки. Некоторые считали полусферу полой, иные – заполненной газообразным веществом, прорывающимся сквозь оболочку наружу при землетрясениях и извержениях островных вулканов.

Также астрологи и астрономы дружно объединялись, когда речь заходила о ереси, исповедуемой звездочётами клана Муссон. Отголоски этой ереси нет-нет да долетали до столичных учёных мужей, всякий раз вызывая в них презрение, негодование, а то и ярость. Шарлатаны Муссона без каких-либо оснований заявляли о шарообразной природе Аквы. Южную половину шара они полагали обитаемой и вот уже который век рассуждали о возможности проложить через Барьер сквозной путь. До сих пор эти попытки вели лишь к бессмысленной гибели дерзнувших приблизиться к мировой окраине исследовательских судов. Сами муссонские умники, однако, соваться в южные широты опасались. Зато щедро платили за экспедиции сорвиголовам с Циклона, бесстрашным, дерзким и готовым рисковать шкурами, лишь бы за риск вознаграждали монетой.

Рокк вспомнил слова почтаря о том, что за Барьером, возможно, есть жизнь и что в это верят не самые глупые люди на Акве. Надо понимать, и не самые невежественные, несмотря на бризольские насмешки над провинциальными еретиками.

Особо отпетые из этих еретиков уверяли, ко всему, что некогда, в самом начале Смутных времён, а возможно, ещё до их наступления никакого Барьера между полушариями Аквы не было вовсе. В доказательство приводились устные предания и легенды, дошедшие из времён многовековой давности. Были легенды противоречивы и нелепы настолько, что в Бризоли всякое досужее враньё насмешливо величали «муссонскими россказнями».

«А почему, собственно, россказнями?» – неожиданно для себя самого подумал Рокк.

За годы учёбы у него постепенно вошло в привычку подвергать сомнению многое из того, что слышал в аудиториях и классах. Слишком разнились речи кафедральных профессоров, слишком бездоказательно звучали подчас заявления, выдаваемые за абсолютную истину. Рокк не раз убеждался в том, что если поразмыслить как следует, то логические бреши найдутся чуть ли не в любой из бризольских премудростей. Иногда в них было попросту меньше смысла, чем в ереси, которую профессура дружно отвергала.

Взять, к примеру, развалины древних сооружений, сохранившиеся как на землях мореходов, так, по словам самих мореходов, и на архипелагах. В этих развалинах, бывало, находили предметы, изготовленные из неведомых сплавов. Кузнецам и оружейникам Мистраля состав сплавов был неизвестен, а химики и алхимики Бриза лишь разводили руками. Считалось, что развалины и руины остались со Смутных времён. С другой стороны, считалось, что в Смутные времена цивилизация пребывала в варварстве, невежестве и истребляла себя в бессмысленных междоусобицах. Пользуясь при этом примитивным оружием из меди и ломкого железа, потому что ни сталь, ни тем более порох не были ещё изобретены. Тогда откуда, спрашивается, взялись сплавы и изготовленные из них предметы неизвестного назначения и свойства?

Что, если муссонские еретики правы и за Барьером на самом деле существует другой мир, гораздо более развитой и могущественный? И что, если Барьер и вправду был не всегда? Тогда происхождение развалин и сплавов вполне объяснимо делом рук обитателей того мира.

Рокк почувствовал, что от дерзких, крамольных мыслей у него кружится голова, но заставил себя думать дальше. Официальные доктрины клана Бриз, многочисленные законы, циркуляры и уложения, откуда они взялись? В академии утверждали, что существующее законодательство, разработанное лучшими умами верховного клана и проверенное веками, близко к совершенству. Что законы клана Бриз способствуют стабильности мирового порядка и процветанию расы. На первый взгляд так оно и было. Только вот всей ли расы, подумал Рокк. Или всего лишь одного, самого многочисленного и могущественного клана в ущерб остальным?

Допустим, закон о запрещении островного мореходства действительно работал во благо любому клану. Не будь запрета, жители архипелагов вполне могли бы обойтись без торговцев с земли Бет. И без уплаты дани, которую мореходы взимали с островитян. Нарушение закона приравнивалось к мятежу и каралось смертной казнью. Ей подлежали как дерзнувшие выйти под парусами за пределы прибрежных вод, так и остальное население мятежного острова.

Однако как насчёт прочих насаждаемых Бризом законов, думал Рокк, рассеянно глядя на сполохи света от масляного фонаря на корме. Взять, к примеру, закон об изменении статуса.

Потерять статус было легче лёгкого. Мореходы, при свидетелях от него отрекшиеся и покинувшие борт корабля, обратной дороги лишались навечно. Правда, таких было немного, считаные единицы за всю историю страны Бет. В основном, одинокие старики и романтичные, без тана в голове юнцы, решившие остаться на островах. Им не препятствовали.

Сменить статус было труднее. Перейти из клана в клан не возбранялось, что через брак, что через усыновление. В обоих случаях, однако, меняющего статус ожидала изнурительная формальная процедура, завершающаяся одобрением законника из верховного клана. Или неодобрением, что также зачастую случалось.

А вот приобретение статуса делом было труднейшим и крайне редко осуществимым. Даже девушкам с архипелагов, в которых, случалось, влюблялись и которых брали в жёны мореходы, приходилось ждать по много лет, прежде чем им позволяли носить родовую фамилию с фамильной приставкой. Островитянам же, взятым матросами на борт, стать мореходами не удавалось почти никогда.

Рокк вспомнил ставшую притчей во языцех историю о фрегате Торнадо. Судно вернулось из дальнего плавания без единого офицера на борту. С командой, укомплектованной сотней островитян и горсткой хворых, чудом переживших эпидемию жёлтой лихорадки торнадских матросов. Каким образом этой команде удалось преодолеть океан и доплыть до портовой гавани Тора, оставалось необъяснимым. Сходились на том, что островитяне совершили подвиг. И, несмотря ни на что, вся сотня героев следующей же весной была отправлена восвояси.

Они боятся, вот в чём дело, отчётливо понял Рокк. В Бризе боятся усиления остальных кланов. Боятся межклановых союзов и притока новых сородичей извне. Они…

– Доброе утро, кузен, – выбил из раздумий голос боцмана за спиной.

Рокк вздрогнул от неожиданности, обернулся и лишь в этот миг осознал, что за размышлениями не заметил, как на востоке взошла Матушка. Ночная вахта закончилась, Шкалик заступал на утреннюю.

День сменился новым, за ним просквозил следующий, ещё один и ещё. Рокк впервые оказался предоставлен самому себе на столь долгое время. Делать третьему, «непредусмотренному» помощнику капитана на борту «Дельфина» было решительно нечего. Раз в двое суток он стоял вахту, трижды в день столовался в кают-компании, а всё остальное время маялся от вынужденного безделья.

Великий океан был бескрайним, однообразным, безлюдным. Лишь однажды на южном горизонте сидящий в ласточкином гнезде матрос углядел судно с парусами, окантованными алыми лентами. Для промысловиков клана Пассат «чужих» вод не существовало. В погоне за морским зверем и рыбьими косяками капитаны Пассата водили суда по всей Акве. Шхуны с алыми шкаторинами можно было увидеть как в ближних водах Фёна и Бора, так и в дальних, куда уходили в плавания мореходы Сирокко и Торнадо.

Первый верховный тан, легендарный Анхель дель Бриз, не только объединил и подчинил себе разрозненные, воинствующие кланы. Он также раз и навсегда установил границы между их владениями и на суше, и на воде. Первая карта Аквы, начерченная по приказу тана, раскрашена была в девять цветов.

Ближние воды на север и северо-восток от страны Бет отошли клану Фён. На карте они вместе с лежащими в них островами и островными архипелагами были крашены цветом Фёна – позолотой спелого колоса. На юге и юго-востоке раскинулись светло-голубые владения клана Бора. Пурпурный северо-запад принадлежал Мистралю, алый юго-запад – Пассату. Ещё дальше на западе лежали крашеные тёмно-синим владения Муссона.

Дальние воды простирались к востоку от восточных границ Фёна и Бора и к западу от западных рубежей Муссона. Занимали дальние воды большую часть карты и обозначались зелёным. Подвластные Сирокко – светло-зелёным, яблочным. Принадлежащие Торнадо – тёмным, папоротниковым.

В дальние плавания суда Торнадо и Сирокко уходили в самом начале весеннего сезона ветров, а возвращались лишь к концу следующего, осеннего. Короткое штормовое лето команды проводили на островах, и лишь безветренные зимние месяцы коротали с жёнами и детьми на земле своих кланов.

А ещё, зажатая между светло- и тёмно-зелёными цветами дальних вод, с северного полюса на юг тянулась через всю карту вертикальная чёрная полоса. У Барьера она переходила в окружность и опоясывала Акву по краю. Эти воды, неисследованные, опасные, принадлежали Циклону. Суда Циклона уходили в плавания, из которых возвращались лишь годы спустя. В том случае, если вообще возвращались.

В белый цвет клана Бриз был выкрашен лишь центральный участок суши – самое сердце земли Бет, страны мореходов. Но незримо белый присутствовал повсеместно. Капитаны судов верховного клана вели свои барки, фрегаты и каравеллы во все части света. Островной торговлей мореходы Бриза не занимались, но корабли под белыми, лишёнными цветной окантовки парусами бороздили ближние воды и забирались в дальние. Их можно было встретить огибающими побережья архипелагов или причаленными в островных гаванях. Верховный клан, таким образом, следил за миром. Он надзирал над Аквой, сторожил её, контролировал. Лишь в крашенные на карте чёрным владения Циклона суда Бриза заходить опасались, потому что оттуда запросто можно было и не вернуться.

Карта Аквы, та самая, первая, хранилась под стеклом в центральном зале бризольского Музея мореходства. Её копии были развешаны по стенам классов в академиях и университетах как символы, реликвии сменившей Смутные времена новой эры. Современные же карты, за одиннадцать веков обросшие деталями и названиями, изрезанные нанесёнными пунктиром маршрутами, изучались на курсах акваграфии, этнографии и истории.

Вели эти курсы кряжистые, морщинистые, с задубевшей от океанской воды и Матушкиных лучей кожей отставные, бывалые капитаны. Им было что рассказать. Об островах, населённых низкорослыми жестокими дикарями, приносящими человеческие жертвы на каменных алтарях. О других, где верховодили женщины, которые новорожденных младенцев мужского пола немедленно умерщвляли, оставляя в живых лишь самых крепких, на осеменение. Об архипелагах, где обитающие на соседних островах племена век за веком враждовали и воевали друг с другом. Зачастую истребляли соседей поголовно, заселяли их земли и образовывали новые племена, которые немедленно затевали с бывшими сородичами войну. И о других архипелагах, где местным тиранам, сатрапам или царькам удавалось племена объединить. В таких местах частенько вызревали и вспыхивали бунты. Тогда бывало, что аборигены по ночам подбирались к стоящему у причала или на лодках подплывали к бросившему якорь в гавани торговому судну. Карабкались на борт, хлестались с командой в поножовщине и зачастую одолевали. Заканчивались бунты одинаково: год спустя к мятежным берегам подходила снаряжённая верховным кланом боевая эскадра. Высаживала десант и отплывала восвояси, лишь когда мятежные поселения превращались в безлюдные пепелища.

Убийство морехода законодательно считалось самым тяжким преступлением на Акве. За него в назидание остальным-прочим карали смертью не только виновных, но, бывало, и весь их род, общину, а то и всю островную расу.

Единственным исключением были промышляющие грабежом и пиратством, снаряжённые на Циклоне и укомплектованные разномастным сбродом суда. Их команды, от капитана до юнги, были объявлены вне закона и при поимке подлежали немедленной, безжалостной казни.