Хэмиш стоял, зажав под мышкой фуражку, и с каждой минутой его карие глаза становились все пустее. Гостиная, в которой он оказался и которую Макгрегоры называли «залой», представляла собой вытянутую комнату с низким потолком и розовыми оборчатыми занавесками. Гарнитур из трех предметов лососевого цвета, выглядевший совсем новехоньким, таращился на него пухлыми боками, обтянутыми искусственным бархатом. На стенах висели яркие картины на религиозные сюжеты. Светловолосый голубоглазый Иисус ласково взирал на окруживших его маленьких детей, которые были одеты в школьную форму тридцатых годов и выглядели как типичнейшие англосаксы. Пол устилал ковер в шотландскую клетку с самой кричащей расцветкой. Перед диваном стоял стеклянный кофейный столик на кованых ножках, а в углу – стеклянный же бар с кованой отделкой, стеклянные полки которого, подсвеченные розовыми флуоресцентными лампами, были заполнены всевозможными причудливыми бутылками. В камине был установлен электрический обогреватель с фальшивыми поленьями. В глубине комнаты стояли стеклянные стеллажи, уставленные фарфором всех форм и цветов: кислотно-зеленые кувшины в форме рыб, маленькие девочки, придерживающие юбки пастельных платьиц, миски с фарфоровыми фруктами, собаки и кошки с диснеевскими улыбками на глазурованных мордочках и ряды миниатюрных фигурок из дутого стекла, которые можно встретить на ярмарках. На приставном столике лежала большая викторианская Библия, открытая на странице с гравюрой, на которой был изображен бесполый ангел с чешуйчатыми крыльями, сбрасывающий крошечных грешников в набедренных повязках в геенну огненную.

Миссис Макгрегор провела его по всем спальням коттеджа. Все они были наполнены невероятным количеством вещей, и в доме их было пять.

– А где кухня? – спросил Хэмиш, обретя дар речи.

Она зацокала перед ним на высоких каблуках, опустив голову, будто собиралась броситься в бой.

– Здесь, – сказала она.

Хэмиш подавил вздох облегчения. Кухней можно было пользоваться, и в ней находилось все, что могло облегчить процесс готовки. Пол был выложен плиткой, а посередине стоял большой стол. Хэмиш решил на время своего пребывания здесь исключить посещение ужасной «залы».

– У вас есть телевизор? – спросил он.

Миссис Макгрегор посмотрела на высокого, крупного полицейского с огненно-рыжими волосами и карими глазами.

– Мы в такое не верим, – резко сказала она, будто рассуждала о существовании маленьких зеленых человечков на Марсе.

– Кажется, у вас есть центральное отопление, – заметил Хэмиш.

– Да, но у нас двойные стекла на окнах, так что вам оно почти не понадобится. Оно работает по таймеру. Два часа утром и два вечером, и этого с лихвой хватит кому угодно.

– Что ж, я бы хотел переброситься словцом с вашим мужем… – начал Хэмиш, оглядываясь в поисках сержанта, который испарился, пока он осматривал дом.

– Нет времени, нет времени, – сказала она, беря с кухонной стойки объемистый саквояж. – Джорди ждет такси.

Хэмиш изумленно уставился на нее. Он собирался расспросить Макгрегора о служебных обязанностях, о том, где хранятся ключи от машины, как далеко простирается его участок и кто главные дебоширы в округе. Но Макгрегоры явно страдали от того же недуга, что и все жители Кроэна, – неизлечимой скрытности.

Он последовал за женщиной к такси.

– Значит, вас не будет три месяца? – спросил Хэмиш, наклоняясь над окном такси, где сидел Макгрегор. Сержант смотрел строго перед собой.

– Если уберешься с дороги, констебль, – сказал он, – мы, возможно, успеем на поезд.

– Постойте, – сказал Хэмиш. – Где ключи от машины?

– В машине и лежат, – огрызнулся Макгрегор. Он кивнул водителю, и такси тронулось с места.

– Ну и катитесь к черту, – проворчал Хэмиш.

Он мотнул головой, указывая Таузеру на дом, и пес последовал за хозяином на кухню. Хэмиш снял центральное отопление с таймера и выкрутил регулятор температуры на максимум, а затем принялся осматривать содержимое кухонных шкафов на предмет наличия кофе. Но в шкафах было пусто – даже соли не нашлось.

– Знаешь, Таузер, – сказал Хэмиш Макбет, – надеюсь, их самолет угонят на Кубу.

Он вернулся в офис участка и перебрал папки в высоком шкафу в углу. В них было полно записей о купании овец^[3], и почти все на этом. Похоже, главным уголовным преступлением в Кроэне считался отказ от купания овец.

Из кухни послышался грохот и скрежет. Макбет побежал туда. Оказалось, что это Таузер засунул свою большую голову в один из нижних ящиков, которые Хэмиш оставил открытыми, и рылся в кастрюлях и сковородках.

– Вытащи свой нос оттуда, глупый пес, – сказал Хэмиш. – Сейчас схожу в магазин и куплю нам с тобой маленько еды.

Он поискал миску и наполнил ее водой для пса. Затем вышел из дома и зашагал по главной улице. Обеденный перерыв закончился, и магазинчики снова открылись. Люди стояли группками, болтая и сплетничая, но, когда он проходил мимо, они замолкали и провожали его любопытными и недружелюбными взглядами.

Он купил два пакета продуктов, а затем спустился вниз по улице в автомастерскую, где также продавались товары для дома. Он спросил, можно ли взять телевизор напрокат, и низенький мужчина, на лице которого застыло выражение вечного возмущения, грубо ответил, что нет, нельзя. К раздражению хозяина магазина, Хэмиш не сдался, продолжая повторять свой вопрос, будто безумец, и оглядывая при этом других покупателей.

К нему подошла маленькая, худенькая, похожая на птицу женщина с резкими чертами лица.

– Вы будете заменять мистера Макгрегора, – бодро провозгласила она. – Я миссис Стратерс, жена священника. Заглянете ли вы к нам в церковь в воскресенье?

– О, разумеется, – дружелюбно отозвался Хэмиш. – Моя фамилия Макбет. Я сам прихожанин Свободной церкви^[4].

До приезда Хэмиш внимательно изучил, что за церковь в Кроэне главная. Он не был прихожанином Свободной церкви – да и вообще какой бы то ни было церкви, если говорить начистоту.

– О, это восхитительно! – воскликнула миссис Стратерс. – Я слышала, вы спрашивали о телевизоре. У нас есть один, черно-белый, мы собирались разыграть его в лотерею на Пасху. Я могу пока одолжить его вам.

– О, это было бы очень мило с вашей стороны, – сказал Хэмиш и улыбнулся. Эта улыбка преобразила все его лицо. Она была необычайно сладкой.

Не успел Хэмиш и глазом моргнуть, как уже сидел в доме священника, закинув ноги на пуфик и угощаясь чаем и сконами^[5].

– Я вот что подумал, миссис Стратерс, – сказал Хэмиш, – кажется, мне будет трудновато здесь. В Кроэне никогда не любили приезжих.

– Что ж… – осторожно протянула миссис Стратерс, подходя к окну, чтобы убедиться, что никаких признаков возвращения ее мужа с обходов не наблюдается. Как раз таки в предыдущее воскресенье ее муж читал проповедь о греховности сплетен. – Люди здесь очень милые, стоит только узнать их получше. Несколько лет, и вы сами это поймете.

– У меня столько нет, – сказал Хэмиш. – Я здесь всего на три месяца.

– Они станут к вам добрее гораздо раньше, – сказала она, – потому что сейчас у них всех общий враг – действительно противный чужак. – Ее голос вдруг понизился до шепота: – Англичанин.

– О боже, – ободряюще воскликнул Хэмиш. – Они не любят англичан?

– Дело не в этом, – сказала жена священника. – Просто он вечно умничает. Здесь в основном все жители – фермеры. Они терпеть не могут, когда кто-то начинает указывать, как им жить, особенно если это чужаки. Но мистеру Мейнворингу – так его зовут – непременно нужно сунуть свой нос во все дела. Он не грубиян, нет. Но кажется, будто он насмехается над всеми. Бедная его жена. Он даже не позволяет ей заниматься домом, но при этом надзирает за ее готовкой. Он даже сам выбирает, что ей носить!

– Вот изверг! – вскричал Хэмиш, демонстрируя крайнее возмущение к вящему удовольствию жены священника, у которой давно не было столь благодарной публики.

– Возьмите еще скон, констебль. Да, она член Женского сельского института^[6], и она прочитала нам прекрасную лекцию о том, как сушить цветы и составлять букеты. Очень интересно. У нее получалось просто отлично, а тут во время вопросов слушателей явился ее муж и принялся допрашивать – и это собственную жену!

– Кошмар!

– Именно. Она так ужасно покраснела и начала заикаться. Это было чудовищно. А потом…

Звук колес, заскрипевших о гравий на улице, заставил ужасно покраснеть уже миссис Стратерс.

– Я лучше пойду, – сказал Хэмиш, не желая тратить время на разговор со священником.

Но стоило ему встать, как вошел мистер Стратерс, местный священник. У него было бледное лицо, светло-голубые глаза и тонкие губы. Его соломенные волосы были аккуратно уложены. Миссис Стратерс, изрядно смущаясь, представила их друг другу.

– Надеюсь, вы не сплетничали, – сурово сказал священник.

– Напротив, – ответил Хэмиш, – ваша супруга как раз поощряла меня прийти в церковь в воскресенье. Она рассказывала о том, какие вдохновляющие вы читаете проповеди.

Он пожал руку священнику, забрал маленький телевизор и попрощался. Миссис Стратерс подошла к окну, с мечтательной улыбкой глядя вслед удаляющейся высокой фигуре констебля.

– Милейший человек, – пробормотала она.

Хэмиш зашагал по главной улице, чувствуя приятную сытость от чая и домашних сконов с джемом. Поднявшись наверх, он заметил напротив полицейского участка старый коттедж, стоящий немного в стороне от дороги. На нем висела табличка:

_{КАРТИНЫ НА ПРОДАЖУ}

В саду копалась девушка, совсем юная на вид. Будто заметив, что за ней наблюдают, она обернулась и, увидев Хэмиша, подошла к садовой калитке. Она была миниатюрной и стройной, как подросток, но, присмотревшись, Хэмиш заключил, что ей примерно столько же, сколько и ему: около тридцати. У нее было личико лукавого эльфа, широкая улыбка и копна черных кудрей.

– Дженни Ловлас, – сказала она, протягивая маленькую испачканную в земле руку.

– Хэмиш Макбет, – сказал Хэмиш с улыбкой. – У вас американский акцент?

– Нет, канадский.

– И что же вы забыли в диких краях Сазерленда, мисс Ловлас? – спросил Хэмиш, поставив телевизор и два пакета продуктов на землю. Он пожал ей руку, а после удобно облокотился на калитку.

– Захотелось тишины и покоя. Я приехала в отпуск и осталась. Уже четыре года прошло.

– И вам нравится? Я так понимаю, здесь не особо любят приезжих.

– О, меня все устраивает. Мне нравится быть одной.

– Мне кажется, что с тех пор, как здесь появился некий мистер Мейнворинг, жизнь для приезжих стала полегче. Похоже, что он та еще головная боль.

Лицо Дженни помрачнело.

– Мистер Мейнворинг – единственный цивилизованный человек в этом месте, – отрезала она.

– Вот всегда я все порчу, – грустно сказал Хэмиш. – Все потому, что я совершенно не умею разговаривать с красивыми девушками. У меня мозг не из того места растет.

Дженни хихикнула.

– Как это мозг может расти не из того места? – спросила она. – Господи! Что это за ужасный вой доносится из полицейского участка?

– Это мой пес Таузер. Он хочет есть, а всякий раз, когда голоден, он начинает выть. Лучше я поскорее пойду к нему.

Хэмиш наклонился, чтобы поднять свои вещи.

– Заглядывайте на чашечку кофе, – сказала Дженни, затем повернулась к нему спиной и пошла к дому.

– Когда? – крикнул он ей вслед.

– В любое время.

– Я загляну к вам утром, – сказал Хэмиш, почувствовав неожиданную радость.

* * *

Заметив хозяина, Таузер прекратил выть. Он лежал на полу и смотрел на Хэмиша грустными глазами.

– Я принес тебе печенку, – проворчал Хэмиш, наливая немного масла на сковороду. – Вот, гляди, еще и масло с низким содержанием холестерина, полезно для твоего заплывшего жиром сердца.

В пристройке, где находился полицейский участок, пронзительно зазвенел дверной звонок. Хэмиш пошел открывать. Таузер снова завыл.

Хэмиш бегом припустил к двери и резко распахнул ее. На пороге стоял мужчина средних лет. Он был высок, хорошо сложен, с большой круглой головой и аккуратными чертами лица: маленькими круглыми глазами, носом-пуговкой и маленьким мягким ртом. На вид ему можно было дать около шестидесяти, если бы не густая копна каштановых волос, доходивших до воротника. Одет он был в вощеную куртку с вельветовым воротником, габардиновые бриджи, длинные чулки, броги – и красный пуловер. «Англичанин, – сразу подумал Хэмиш. – Только они обожают носить красные пуловеры».

– Входите, я сейчас, – бросил Хэмиш, когда вой Таузера пошел на крещендо. Он помчался на кухню и бросил печень на сковороду. Когда та обжарилась, он нарезал ее небольшими кусочками, положил на тарелку и поставил перед псом.

– Значит, мы обменяли одного идиота-полицейского на другого, – раздался с порога кухни язвительный голос, акцент в котором выдавал человека из высшего класса. – Позвольте уведомить вас, констебль: я намереваюсь сообщить вашему начальству, что для вас кормление избалованной дворняги отборнейшим мясом приоритетнее раскрытия преступлений.

– Садитесь, мистер Мейнворинг, – сказал Хэмиш, – и я вас выслушаю. Я еще даже ни разу не присел с тех пор, как приехал сюда.

– Как вы узнали мое имя?

– Слава о вас бежит впереди вас, – заметил Хэмиш. – Мы можем стоять здесь и перекидываться оскорблениями, а можем перейти прямо к делу. О каком преступлении идет речь?

Уильям Мейнворинг выдвинул кухонный стул, сел и посмотрел на высокого полицейского. Затем достал трубку, набил ее и долго, старательно раскуривал. Хэмиш терпеливо ждал.

– Вы спрашиваете меня, о каком преступлении идет речь? – наконец открыл рот Мейнворинг. – Что ж, отвечу вам одним словом: колдовство.