Очередной рабочий день близился к своему завершению. Он ничем не отличался от многих других, медленных и бесцветных. Несмотря на все усилия, прогресса с больными добиться не удавалось. А возможно…никогда и не удастся. Возможно, весь этот центр – никому не нужное и совершенно бесполезное дело.
Взгляд переместился на портрет в рамке, который всегда стоял у него на столе. На нём были изображены три лица…три счастливых лица. Он с женой и дочерью. Самая лучшая фотография. Весь мир померк после смерти жены. Вокруг всё стало чёрным. Он бы сломался, не будь Вари. Она осталась единственной ниточкой, связывающей его с жизнью.
Погружённый в невесёлые мысли, Силантьев поднялся с кресла и подошёл к окну.
Далеко за окном двигались бесконечные потоки автомобилей. Высотки так и пестрели красочной рекламой. Жизнь в городе бурлила, как и всегда.
Неожиданно на глаза попался пожилой дворник. Он шёл очень медленно, подбирая мелкий мусор и складывая его в огромный чёрный полиэтиленовый мешок.
«Зачем ему такой большой мешок?! Хватило бы и маленького пакетика!» – пробормотал под нос Силантьев, наблюдая за дворником.
Наблюдение за дворником неожиданно привело его к мысли об их медицинском центре; вот так и у них: построили целое здание, а по сути, хватило бы одного кабинета.
– Николай Юрьевич! К вам гость из Москвы! Геннадий Андреевич… Тонкошкуров.
В голосе секретаря отчётливо улавливались весёлые нотки. Видимо, забавной ей показалась фамилия высокого гостя; тот курировал работу центра исследования со стороны министерства здравоохранения.
Вскоре появился и сам Тонкошкуров, собственной персоной. Едва войдя в дверь, он широко развёл руками:
– Ну чего тут придумаешь?! Такой фамилией наградил Господь! С другой стороны, ведь могло быть и Толстокожев или чего похуже?!
Силантьев не смог сдержать широкой улыбки.
– Уже лучше. А то лоб наморщил так, словно тебе не пятьдесят пять как мне, а все девяносто.
Они тепло поздоровались. Завязался лёгкий разговор. Говорили так, как обычно разговаривают два старых друга. Они и были старыми, добрыми друзьями, однокашниками. Судьба развела: Николай по-прежнему занимался медициной, а вот товарищ пошел по пути чиновника от медицины. Но жизнь показала, что, вроде, каждый из них оказался на своем месте. Встречались не часто, но неизменно тепло.
– Порадовать тебя нечем, Гена! Есть мелкие движки, но серьёзных результатов нет.
– Николай! У нас с тобой разные взгляды на экспериментальную медицину. Я считаю, что любой, даже самый незначительный, прогресс – это победа. Именно из них и складываются настоящие революции в медицине. А тебе хочется всё сделать быстро. И вообще, я здесь не для обсуждения текущих дел.
На лице Силантьева отразилось недоумение. Тонкошкуров никогда без серьёзной причины не приезжал в гости.
– Дома проблемы? – Силантьев с беспокойством вглядывался в лицо друга, пытаясь понять, какое исключительное событие, если не работа, привело его в институт.
– У меня всё отлично. Семья в порядке. Раз уж зашёл разговор, хочу спросить, как там моя крестница? Как Варя?
Силантьев невесело улыбнулся.
– Как ушла в полицию, так там и работает следователем. Даже волосы коротко остригла и ходит теперь строго только в джинсах и кожаной куртке.
– И в работе, и в жизни вся в покойницу мать. Пусть земля будет пухом Катеньке!
Силантьев достал из закрытого шкафа бутылку коньяка пару рюмок, прихватил кружочки лимона и поставил всё это на стол. Они сели и молча выпили. Потом ещё по одной. Тоже молча.
– Не расскажешь причину своего приезда? Ты ведь просто так никогда не приезжаешь?!
Тонкошкуров несколько раз кивнул головой, подтверждая догадку.
– Ты прав. Я здесь по делу. По очень важному делу. Минздрав придаёт ему особое значение. В общем, мы хотим, чтобы ваш центр провёл обследование одного пациента. Одного весьма важного пациента. Обследование должно быть очень тщательным, а результаты не должны предаваться огласке.
– Высокий руководитель? – выразил догадку Силантьев.
Тонкошкуров отрицательно покачал головой.
– Девочка. Сирота. Девять лет. С Алтая. Мы всё перепробовали, но ей становится только хуже. Вся надежда на тебя, Коля.
– И что с ней? Чем она больна?
– Случай очень сложный, Коля. Шесть месяцев назад с Полиной произошла ужасная трагедия. Ей выжгли глаза калёным железом. И сделали это её родные мать с отцом.
Силантьев аж застыл. Мгновенно похолодели руки и сердце будто остановилось в груди. Ему, медику с огромным опытом, невозможно было представить, осознать эти несколько фраз.
– Что ты такое говоришь, Гена?! Как такое вообще возможно?
– Эта история такая же странная, как и болезнь Полины. Сначала родители выжигают глаза дочери, а потом убегают.
– Их ведь нашли?
– В том-то и дело, что не нашли. Нашли пустую машину в нескольких километрах от дома. Всё перекрыли. Каждый метр прочесали, но не нашли. И мать, и отец просто исчезли. Никто из родственников их не видел и не слышал. На счетах у обоих имелись небольшие суммы. Деньги тоже остались нетронутыми. Ни копейки не взяли. А сами…просто исчезли, испарились. И по сей день никаких следов найти не могут. Но хуже всего дела обстоят с рассказами соседями, они абсолютно не укладываются в картину трагедии. Все в один голос утверждают, что мать с отцом в дочери души не чаяли. Да и вообще были хорошими людьми.
– Так может это не они?
– Они. Есть свидетель. Да и Полина порой повторяет, что «папочка глазкам сделал больно». Она видела и помнит, что с ней сделали родители. Возможно, именно эти воспоминания и разрушают её изнутри.
– Она потеряла зрение?
– Глазные яблоки отсутствуют полностью, зрительный нерв поврежден настолько… ну… в общем, его нет совсем… Девочка полностью слепа и всё ещё испытывает сильные боли. Порой ей даже сильнейшие анальгетики не помогают. Веришь, нет, несколько минут находился рядом с Полиной, а слёзы так и текли из глаз. Невозможно наблюдать за её страданиями. Просто никаких сил нет…
Ком в горле не позволял говорить. Однако, через мгновение Геннадий Андреевич сумел взять себя в руки, – в конце концов это работа, вопросы нужно решать:
– Она мало разговаривает и почти всегда это какие-то бессвязные речи или воспоминания о зверском поступке родителей. На ногах стоять она не может и вообще не восприимчива к болям в ногах.
– Она не может ходить?
– Нет. Полина не может ходить, и мы не понимаем почему. Мы сто раз всё перепроверили, применяли все возможные тесты и стимуляторы, и ничего! Глаза у неё повреждены, но всё остальное в порядке. Мозг к счастью, тоже в порядке. Цел и позвоночник, повреждений в спинномозговых нервах не обнаружено. Тем не менее ей становится только хуже, и мы не понимаем, как ей помочь. Впрочем, вот, я привез все документы, результаты проведенных исследований. Передаю вам в центр, на вас вся надежда.
– Когда её привезут?
– Сегодня.
Силантьев встал.
– Нам надо подготовиться к её приезду.
– Сделай всё необходимое, Коля! – попросил Тонкошкуров.
– О чём ты говоришь, Гена?! Конечно, мы ей поможем. Не сомневайся.
– На вас вся надежда!
Силантьев собирался позвонить дочери и предупредить о том, что задержится, однако вовремя спохватился. Варя после дежурства всегда отсыпалась, и будить её определённо не стоило. Проснётся, сама позвонит. На этом мысли о дочери ушли, уступив место мыслям о девочке Полине, она ведь уже на пути в его Центр. Он переосмысливал рассказ Геннадия и намечал первоочередные меры. Сначала обследование по общему протоколу. Самое полное и самое тщательное. Дальше будет видно. Наверняка лечащие врачи что-то упустили.
Оптимизм Силантьева начал таять, как только привезли Полину. По пути в палату у неё снова начался приступ. Она страшно кричала. Силантьев скрепя сердце согласился дать успокоительное. Полина выглядела такой изнеможённой и хрупкой, что могла попросту не выдержать сильнодействующих лекарств. Ну, а когда и успокоительное не помогло, Силантьев по-настоящему растерялся. Полина продолжала кричать от боли, а он просто не понимал, как ей помочь. Но решение пришлось принимать.
– Немедленно начинаем полное обследование, – распорядился Силантьев. – Из лекарств только витамины. Она слишком слаба.
К счастью для всех, и Поли, и персонала, лекарство вскоре подействовало, и девочка успокоилась.
О проекте
О подписке
Другие проекты