Глава 2

– Когда? Просто скажи – когда. – Томас так расстроился, что почти умолял. Когда один и тот же разговор повторяется снова и снова, рано или поздно терпение кончается, а мы перешли этот предел уже давно.

Я вздохнула. Мне эти пререкания надоели не меньше, чем ему.

– Ты просто не понимаешь. Тебе этого не понять.

– Нет, понимаю. Ну, насколько это в моих силах. Можешь даже не говорить ей, что я твой бойфренд. Скажешь, что я просто друг.

– Она сразу догадается.

Я отфутболила его, как всегда. Томасу казалось, что он понимает, но ничего подобного. Никто не понимал наших отношений, как они устроены и почему. Даже Боб и Далила, а уже если они не сумели разобраться, то он и подавно не сможет.

Мы сидели в молчании, я теребила ниточку, свисавшую с подола рубашки. Даже не поднимая головы, чувствовала на себе его пристальный взгляд – одну щеку словно припекало жаром. Я не понимала, как ему удается быть таким терпеливым со мной. Глаза у меня наполнились слезами, но я сдержала их, не позволив скатиться по щекам.

– Зайка.

Я обожала, когда он так меня называл.

Его голос смягчился, он обнял меня и притянул к себе. Он больше не казался раздраженным.

– Все будет хорошо.

Я вдохнула его запах. От него пахло лесом, хотя он никуда не выходил – то сидел за загородкой на работе, то в библиотеке в кампусе, уткнувшись в книгу. Мне нравилось, как он меня обнимает, и хотелось его поцеловать, но первой я никогда не целовала. Не могла начать сама. Ждала, когда он поцелует меня, и только тогда отвечала.

Подняв на него глаза, я пыталась понять, как он может любить меня, несмотря на то что между нами столько недосказанного. Я открылась ему гораздо больше, чем кому-либо другому, но далеко не до конца. Он видел во мне сильную, целеустремленную и независимую женщину, решившую чего-то добиться в жизни. Я боялась, что это впечатление изменится, если мы станем ближе, но, несмотря на все мои страхи, мне все равно хотелось этой близости. Он становился мне нужен, и, чтобы сохранить отношения, я решилась пойти на риск.

Не давая себе времени передумать или струсить, я выпалила скороговоркой:

– Ладно. Я расскажу ей о нас.

Он отодвинулся, положив руку мне на плечо, и, улыбаясь, посмотрел прямо в глаза.

– Ты уверена? Не хочу на тебя давить, но столько времени прошло. Мы встречаемся почти год, а я до сих пор не познакомился с самым главным человеком в твоей жизни. Ты мне небезразлична. Все, кто важны для тебя, важны и для меня.

Томас был удивительно добрым и терпеливым, никогда не встречала таких парней. В отличие от большинства людей, которые лишь хвалятся этим, его действительно совершенно не заботило, что о нем думают окружающие. Как и меня – за исключением Эмили; все остальные меня не волновали. Томас говорил, что это его и привлекло.

Он всегда был сам по себе и притягивал меня этим, как никто другой до него, – ведь у меня была Эмили, моя вторая половинка. Мне никогда не хотелось сближаться ни с кем, кроме нее, но ее болезнь прогрессировала, и где-то глубоко внутри у меня зашевелился вопрос: а что, если у меня получится привязаться к кому-то другому? Возможна ли близость с человеком, который изначально не знает обо мне всего? Возможна ли привязанность без пережитой вместе травмы?

Но я подавляла в себе это желание. Пока не появился Томас. Он был не как все, и я не сумела справиться со своими чувствами. В его внешности не было ничего яркого или исключительного. Обычный студент: узкие джинсы и красные кеды, заношенные до дыр, так что проглядывали носки. Если бы вы прошли мимо него на улице, то не обернулись бы. Меня привлекли его уверенность в себе и самодостаточность, но без наглости. Я не понимала, как обрести такую уверенность без подтверждения со стороны, не знала, каково это – быть просто «я», а не частью «мы».

Мы работали вместе в отделе телемаркетинга компании, которая продавала товары по каталогу: дешевые полотенца, распадавшиеся после второй стирки, свечи, якобы с ароматом цветов, но на самом деле пахнущие дешевым мылом. Скучнейшее занятие – четырехчасовая смена тянулась как двенадцать часов. Собеседников на другом конце провода наши звонки раздражали не меньше нас самих, и обычно, пользуясь шансом, они выплескивали накопившуюся злость и обзывали нас такими словами, которые никогда бы не рискнули произнести в лицо. В отличие от всех остальных, Томас никогда не обращал внимания на грубости. Он ничуть не расстраивался и, в отличие от большинства, не отвечал на хамство хамством, а просто улыбался, говорил «благодарю вас» и переходил к следующему звонку.

Никто не работает в телемаркетинге, потому что ему это нравится. Каждого сюда что-то привело, но вовсе не стремление к успеху и богатству. Для большинства это просто временная работа, за неимением лучшего. Наша смена состояла в основном из студентов, которых устраивал гибкий график и короткий рабочий день. Томас устроился на несколько месяцев раньше меня – он зарабатывал на учебу в семинарии. Я еще не решила, какую профессию выбрать, а он еще в восемь лет понял, что хочет стать молодежным пастором.

Томас был ревностным христианином и не стеснялся, а гордился этим. Родившись в религиозной семье, он еще в трехлетнем возрасте решил следовать за Христом и говорил о Боге, как о близком друге. Боб и Далила одно время водили нас в церковь, еще когда мы были маленькими, но я никогда не ощущала там присутствия Бога, как это описывал Томас. Я не верила в Бога, но его это не волновало. Порой я задумывалась, не станет ли это между нами – может, придет день, и он попытается обратить меня в свою веру, – но пока до этого не дошло. Поначалу меня это пугало, но со временем я все более и более склонялась к тому, что готова попробовать принять его религию, если он того захочет.

На работе над Томасом постоянно подшучивали и смеялись над его религиозностью. Отчасти он сам был виноват, потому что не скрывал своих убеждений и ничуть не стеснялся того, что хочет сохранить девственность до свадьбы, – другие студенты из нашей смены постоянно доставали его на эту тему, пытаясь вывести из себя. Обзывали его гомиком и обклеивали его рабочее место вырезками из порножурналов. Но, как они ни старались, он сохранял самообладание и не реагировал так, как им бы хотелось. После очередной такой волны издевательств мы с ним и заговорили в первый раз.

– Ну что за козлы, – сказала я, поставив звонок на ожидание и повернувшись к нему: его рабочее место находилось через одно от моего.

Он тоже нажал кнопку ожидания и сдвинул микрофон в сторону.

– А, не все ли равно? Что с них взять? Парни есть парни.

Я не стала указывать на тот очевидный факт, что и он тоже парень.

– Я Элизабет.

Он улыбнулся мне, и от его открытой дружелюбной улыбки мне сразу стало легко.

– Я Томас. Прошу только об одном: пожалуйста, не называй меня Томом.

Я засмеялась.

– Только если пообещаешь не называть меня Лиз или Бет.

– Договорились.

Мы могли переговариваться, потому что сидели почти рядом. Нам запрещалось прерывать звонки дольше чем на две минуты без разрешения начальника, поэтому разговоры получались короткими и отрывистыми. Томас смешил меня забавными замечаниями о покупателях.

– Уверен, она даже не вспомнит про этот звонок – явно говорила во сне, – говорил он. – Можно было продать ей все полотенца со склада.

Иногда он отключал микрофон посреди звонка, корчил рожу и восклицал что-нибудь вроде:

– Господи, да не хочу я слушать про его геморрой. – Пожилые клиенты, не в пример прочим, радовались звонкам и бросались во всех подробностях расписывать свои хвори и немощи.

Несмотря на всю свою религиозность, Томас казался на удивление нормальным. Его улыбка и смех запали мне в душу, и я пыталась представлять, каково было бы поцеловаться с ним, а перед работой меня охватывало радостное предвкушение предстоящей встречи. Я начала пользоваться косметикой и укладывать волосы, хотя раньше никогда не заботилась о том, как выгляжу на работе.

Томас стал делать перерыв на обед одновременно со мной – обычно он ел позже, а я предпочитала пораньше. К полудню желудок всегда требовал пищи, потому что я никогда толком не завтракала, хотя и знала, что надо. Когда Томас первый раз вышел вместе со мной, я подумала, что ему, наверное, надо уйти пораньше, хотя и надеялась втайне, что это ради меня. Во второй раз, когда он сел рядом со мной за стол в комнате отдыха, мне пришлось изо всех сил стараться, чтобы скрыть радость и напустить на себя безразличный вид.

– Что читаешь? – он кивнул на раскрытый учебник: за обедом я всегда делала домашнее задание.

– Канта. Преподаватель английского языка на нем просто помешан.

– У-у, фу, лучше не вспоминать.

– Ты читал Канта? Как в колледже?

Он засмеялся.

– А ты думала, мы только Библию целыми днями штудируем?

Я почувствовала, как щеки заливаются краской.

– Извини.

Он положил руку мне на плечо – это было наше первое прикосновение.

– Ничего страшного. Просто прикалываюсь. Всем почему-то кажется, будто в семинарии только о Боге рассуждают. Ничего подобного – все то же самое, что в обычном колледже, все те же обязательные общеобразовательные предметы. Просто есть еще и другие, в зависимости от того, какое направление выберешь.

– А ты что выбрал?

– Хочу стать молодежным пастором. А у тебя какая специализация?

– Еще не решила. Никак не могу выбрать между правом и медициной. Иногда хочется быть врачом, кажется, это именно то, что мне нужно, а через несколько дней уверена, что ничего хуже и не придумаешь и надо идти на юридический. Важное решение, боюсь ошибиться.

– Ничего, разберешься.

Я ожидала продолжения, но он занялся своими разогретыми спагетти под соусом. На вид блюдо казалось итальянским – я обожала итальянскую кухню, но давно не бывала в приличном ресторане.

У нас быстро сложился свой распорядок. Работали мы трижды в неделю и в полдень всегда обедали вместе. Я начала приносить на работу выпечку. Готовить, как Эмили, я не умела, зато любила печь, и мы с Томасом дегустировали мои печенья, пирожные и торты. Потом я стала приносить больше, чтобы он мог взять с собой домой. Как-то раз, после того как я вручила ему кусок морковного торта, он пригласил меня на официальное свидание.

– Пожалуй, мне мало наших совместных обедов. Давай поужинаем вместе?

Я замерла. Мне очень нравилось обедать вместе и болтать, но дальше этого заходить было нельзя. Когда Эмили заболела, я прекратила встречаться с парнями. Она ревновала меня ко всем и каждому, а мне не хотелось ее расстраивать. Я покачала головой.

– Не могу.

Он пожал плечами.

– Ничего страшного.

Я испугалась, что после отказа Томас перестанет обедать со мной, но этого не случилось. Он вел себя, будто ничего не произошло, и по-прежнему приглашал меня поужинать – каждую пятницу находил способ исподволь или не очень сделать очередное предложение, а я каждый раз находила отговорку. Это продолжалось два месяца, и в конце концов я согласилась, потому что он нравился мне все больше и больше. Эмили я сказала, что останусь на вторую смену и приду поздно. Не хотелось врать ей, но выбора не было.

После работы мы отправились в маленький итальянский ресторанчик. Я так нервничала, что не рискнула заказать ничего кроме спагетти без соуса. То ли из-за этого, то ли из-за того, что мне было приятно просто посидеть с кем-то в ресторане, я болтала без остановки – все трещала и трещала об учебе, о книгах, которые читала, о любимых фильмах. Обычно на свиданиях я предоставляла вести разговор парням, но с Томасом мне было спокойно. Приятно говорить с человеком, не страдающим депрессией. Он оказался прекрасным собеседником и к тому же умным, так что мне не приходилось притворяться дурочкой. Большинство парней побаиваются умных девушек, но ему это, наоборот, нравилось. Мы проговорили до самого закрытия ресторана.

С того нашего первого ужина вдвоем прошел уже почти год. Я притянула его руку к себе и, переплетя свои пальцы с его, сжала.

– Мне ты тоже не безразличен. – Я почувствовала, что краснею, и отвернулась. – Хочу, чтобы ты познакомился с Эмили. Если она даст тебе шанс, то ты ей понравишься не меньше, чем мне.

На его наручных часах сработал будильник – обеденный перерыв подошел к концу. Мы больше не ели в общей комнате. Брали принесенную из дома еду и уходили в его белую хонду, чтобы побыть вдвоем. Это началось вскоре после нашего первого свидания: нам обоим приходилось совмещать работу с учебой, и поэтому мы так ценили эти короткие минуты. Собрав вещи, мы пошли обратно в здание.

Усевшись, я надела на голову гарнитуру и переключилась на автопилот. Если рассказать Эмили о Томасе – в моих отношениях с обоими все изменится. Пусть я и валила все на Эмили, – что не хочу и не спешу рассказывать о нас с Томасом ради нее, – но отчасти и сама боялась. Ведь это первый шаг к нашему с ней разделению, пусть совсем маленький, но назад пути уже не будет. С этого момента все между нами станет иначе.

Не то чтобы мы никогда ни с кем не встречались. Эмили раньше вообще была нарасхват, парни к ней так и липли. В старших классах за ней постоянно кто-то волочился, но через пару недель она бросала его ради следующего в очереди, словно примеряла новые джинсы, но никак не могла выбрать. Но мы никогда не влюблялись всерьез и не мечтали о совместном будущем с кем-то из них. В глубине души я понимала, что придет день, когда одна из нас встретит мужчину и начнет свою отдельную жизнь, но всегда считала, что это будет Эмили. Теперь стало ясно, что этого не случится. Она уже несколько лет не ходила на свидания, и я не могла вспомнить, когда она последний раз покидала квартиру.

При одной мысли о совместной жизни без Эмили, с кем-то другим, в животе холодело от волнения и страха. Мы не расставались, потому что это был вопрос жизни и смерти. Мы были одной командой и не выкарабкались бы друг без друга.

Когда мы жили с матерью, она запирала нас в спальне и исчезала на несколько дней. Это Эмили догадалась, как избавиться от сыпи, от которой у нас болели и чесались ляжки. Мы по несколько дней ходили в переполненных подгузниках, но боялись снимать их, потому что единственный раз, когда рискнули это сделать, мать пришла в ярость. Она схватила проволочную вешалку, которой била нас, и добавила новых жгучих рубцов поверх старых. Как-то мать оставила в нашей комнате большое красное пластиковое ведро, и Эмили стала снимать подгузник и садиться на него. Я последовала ее примеру, и ведро стало служить нам туалетом. Пока одна из нас сидела на ведре, вторая слушала у двери – не зазвенит ли ключами мать. Но мать почему-то не разозлилась, увидев, что мы пользуемся ведром, и разрешала нам раз в неделю выливать его содержимое в унитаз. Когда мы перестали сидеть целыми днями в собственных испражнениях, сыпь на ногах прошла. Нам по-прежнему приходилось терпеть запах, но это было уже легче.

Некормленые, мы коротали часы взаперти вдвоем и заполняли их сами, как умели: рассказывали всякие небылицы о вымышленных родственниках, смешили друг друга. Но нашей любимой игрой была игра в маму. Я знала, что Эмили любит, когда ее гладят по волосам, и, изображая маму, клала ее голову к себе на колени и гладила, напевая про себя. Когда мы менялись ролями, Эмили рисовала у меня на спине круги и картинки, как нравилось мне, пока не засыпала. Мы придумали тайный язык, чтобы мать не могла нас понять. Мы пели и кривлялись друг перед другом в кровати, чтобы не было скучно. Когда кончалась еда, мы, голодные, прижимались друг к другу, как щенки, чтобы не замерзнуть.

Голод не давал заснуть, и мы застревали где-то между сном и явью, то погружаясь в полуосознанные видения, то выныривая на поверхность. Иногда нам виделось одно и то же, мы вместе дрейфовали на грани сна.

Позже, после того как нам исполнилось пять, мать начала выпускать нас из комнаты. Мы никогда не видели мир за пределами четырех стен спальни, и небольшая квартирка показалась нам целой вселенной. В тот момент мы не знали, что она станет нам тюрьмой, и были потрясены и очарованы. Спальня матери находилась по другую сторону гостиной, дверь туда всегда была заперта. Мать строго запретила нам выходить из нашей комнаты.

– В мою спальню нельзя. Не сметь, – объявила она. – Поняли меня? Только попробуйте – запру вас и никогда больше не выпущу.

Мы кивнули.

– Когда вы здесь – ведите себя тихо. Если кто-то вас услышит – еще ремня получите. Я не шучу. Поняли? – Она влепила мне оплеуху.

– Да, я поняла, мама. Все поняла. Мы будем тихо, – пролепетала я.

Она обхватила лицо Эмили ладонями и заглянула ей в глаза:

– А ты что молчишь, принцесса? Будешь вести себя тихо, если я тебя выпущу?

Эмили кивнула и, покосившись на меня, взяла мою руку, но мать дернула ее в сторону.

– Смотри на меня и отвечай. Я твоя мать. Что ты на нее оглядываешься? Говорить умеешь или совсем тупая? Говорят, из двойняшек всегда одна умная, а другая дура. Значит, дура – это ты.

Эмили расплакалась.

– Заткнись! Прекрати сейчас же. Господи, вечно она скулит! Вот хоть у сестры поучись, она-то не плачет, умеет быть сильной. А на тебя смотреть противно. Знаете что? Марш обратно, в свою комнату, обе.

Мы поскорее шмыгнули обратно к себе. Я обнимала Эмили, пока та беззвучно всхлипывала, боясь еще больше разозлить мать. Казалось, мы упустили свой шанс на свободу, но прошло всего несколько дней, и мать снова открыла дверь и повторила свои приказы. На этот раз мы выдержали испытание, и она стала временами выпускать нас, уходя. Мать включала нам телевизор и каждый раз повторяла одно и то же:

– Не выключайте. Пусть работает, пока меня нет. Будут стучать в дверь – не отвечайте. Что бы ни случилось. Неважно, кто это и что говорит. Рот на замок и сидите тихо. Жалюзи не поднимать. – Она подошла к окну в гостиной и ткнула пальцем в жалюзи. – Они всегда должны быть закрыты. Всегда. Если узнаю, что кто-то из вас двоих нарушил мои правила, – изобью обеих.

Потом она уходила – иногда на несколько часов, иногда на несколько дней, мы никогда не знали на сколько. Телевизор заворожил нас: новые голоса и лица, столько всего, о чем мы даже не подозревали. Там показывали людей с кожей другого цвета, не такой светлой, как наша. Мы сидели на полу и неотрывно смотрели на экран, словно загипнотизированные. Нам стало легче коротать время взаперти в ожидании матери, потому что мы узнали о существовании другого мира и придумали себе новые игры.

Вскоре мы впервые встретились с существом из внешнего мира. Когда он вошел вслед за матерью, мы с Эмили уставились на него, как если бы он вылез из телевизора: джинсы и черная футболка с буквами на груди, которые мы не умели прочесть, короткие светлые волосы и щурящиеся за большими очками глаза. Живот у него нависал над ремнем и колыхался вверх-вниз, когда они с матерью смеялись, словно внутри катался мяч. Пахло от него как от матери – застарелым прелым сыром.

– Девочки, встаньте и поздоровайтесь с нашим дорогим другом, про которого я говорила вам утром. – Она ничего нам не говорила, но мы послушно встали. – Подойдите сюда. Ближе. Не стесняйтесь. – Мы сделали несколько шагов вперед.

Мужчина вытянул вперед ладонь. Мы продолжали стоять руки по швам.

– Девочки, это невежливо. Пожмите ему руку.

Я никогда до того не слышала, чтобы мать говорила таким приторно-сахарным голосом, но после того дня мы начали к нему привыкать. Я протянула руку, и дорогой друг взял ее в свою и потряс. Эмили повторила за мной. Он сунул руку в задний карман и извлек две палочки с завернутыми в скрученные снизу яркие бумажки с шариками на конце.

– Я принес вам гостинцы. Подумал, может, вам понравится, – голос у него был тихий и невнятный, словно он набил рот этими шариками.

– Ну же, вы, девочки. Берите. Будьте вежливы.

Мы взяли палочки – мы понятия не имели, что с ними делать, но боялись пошевелиться или спросить.