Цитаты из книг автора «Ляля Кандаурова»

Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович — колоссы советской музыки середины века — обладали дарованиями, очень разными по характеру. Мир Прокофьева всегда освещён солнцем, исполнен изящества, пленительной лирики, здоровья и бодрости. Его музыка архитектурно совершенна и сохраняет дистанцию между слушателем и автором. Прокофьев сдержан, интеллектуален, ироничен, тонок. Музыка Дмитрия Шостаковича, напротив, серьёзна, страстна и колоссальна. Она продолжает немецкую традицию Бах — Бетховен — Малер по вдумчивости, мощи, ревностности в выражении чувств.

В XX веке народная музыка стала основой для экспериментов, которые уводили авторов далеко за пределы европейской профессиональной традиции. Композиторам больше не интересно было собирать народную музыку просто для того, чтобы «копировать и вставлять» её. Им захотелось проникнуть в механизм её устройства. Как в архаике строится поток звуковых событий, сам музыкальный рассказ? Какое чувство времени она внушает слушателю, за счёт чего и почему это совершенно не похоже на то, как воспринимается нами какая-нибудь симфония Бетховена? Что получится, если построить по этим же законам свою авторскую музыку — будет ли она звучать как «первобытная», дикая? Особенно интересно в этой области работали два автора — русский композитор Игорь Стравинский (1882–1971) и венгр Бэла Барток (1881–1945). https://www.youtube.com/watch?v=cRe2KkJ9nW8 Стравинский исследовал скомороший театр, старинное обрядовое пение, устную поэзию — рифмованные куплеты, причитания, сказки, колыбельные. Он обнаружил структурные закономерности в их ни на что не похожем ритме и в звучании русских диалектов (зачастую нам, носителям современного языка, сложно понять тексты на диалектном крестьянском русском — до того они экзотичны). Барток провёл необъятную исследовательскую работу, собрав тысячи образцов народной музыки Центральной и Южной Европы. Он буквально вскрыл сокровищницу: венгерские, словацкие, румынские, украинские, болгарские, русские, арабские народные «варваризмы» у него переплавились в сложно, терпко и затейливо звучащий язык, лишённый привычной симметрии и «правильности».

Сюжеты необязательно разворачивались в сельской южной Италии. У лучшего композитора, близкого эстетике веризма, Джакомо Пуччини (1858–1924), действия опер происходят и в европейских столицах, и даже в экзотических локациях вроде Японии. Однако веристскими остаются бушующие страсти, атмосфера лихорадочной пылкости и обреченности на погибель. Если вагнеровская опера в то же самое время отходит от мелодии как главного инструмента композитора, то для веристов мелодия — самое основное. Бесконечная, взмывающая на кульминациях куда-то под облака, она иногда дублируется в оркестре так, будто звучит на нескольких музыкальных «этажах» сразу.

Теперь же в Италии появилось художественное течение «скапильятура», (слово произошло от итальянского «растрёпанный», «непричёсанный»): молодые художники и литераторы демонстративно пренебрегали моральными правилами консервативной католической Италии. Они вели богемную жизнь, злоупотребляли алкоголем и насмешливо относились к традиционным ценностям. https://www.youtube.com/watch?v=AXPxQlqneYE От скапильятуры отделилось литературное направление, получившее название «веризм» (ит. «vero», «правдивый») — оно всматривалось в жизнь социального дна, глухой провинции, в атмосферу нищеты, кровавых страстей, предрассудков и удручающего быта. Музыкальный веризм отчасти перенял этот круг тем. В сентиментальной, надрывной, мелодичной музыке веристских опер кипели жуткие провинциальные страсти. Страдали «униженные и оскорблённые», свершались измены и убийства из мести.

Один из таких композиторов — норвежец Эдвард Григ (1843–1907), пылкий романтик, но с особой, только ему присущей печатью моцартианской ясности и выверенности. В первую очередь Григ обладал даром миниатюриста. В его театральной и фортепианной музыке, представляющей собой каскады программных пьес, слышны норвежские народные танцы и особые закономерности фольклорной гармонии. Из-за них музыка звучит одновременно грустно и весело. Одна из исследовательниц григовского творчества поэтично назвала это «эффектом солнца в холодной воде». Музыка великого чеха Антонина Дворжака пересыпана славянскими ритмическими и мелодическими жемчужинами, он часто использует фольклорные формы. Самая прославленная из них — думка.

Великий финский мастер Ян Сибелиус (1865–1957) создал цикл симфонических поэм, которые изысканно, сумрачными красками воссоздают в звуке финский национальный эпос «Калевалу» с её потрясающими по красоте сюжетами. Чего стоит известнейшая из них, «Туонельский Лебедь». Она рисует волшебное существо, охраняющее в «Калевале» пределы Туонелы — мистического царства мёртвых. В одном из эпизодов эпоса лебедя должен убить герой, воин и соблазнитель по имени Лямминкяйнен.

Все это не значит, что Чайковский не знал или не ценил русскую народную музыку. То и дело в его сочинениях мы слышим аутентичные фольклорные темы, вплоть до «Во поле берёза стояла», звучащей в финале Четвёртой симфонии. Однако принципиальная разница между ним и кучкистами — в том, что Чайковскому совершенно чужда была общественно-политическая, историческая ориентированность музыки. В своих операх кучкисты — его ровесники — размышляли о прошлом и настоящем России, о столкновениях и бурлении гигантских людских масс, о власти, об исторической ответственности и обречённости. С помощью музыки они старались ответить на вопрос — что такое Россия, её языческая старина, древние сказки и поверья, её народ и правители, смута и религиозный раскол? Чайковского притягивала совершенно иная тема: человек и его чувства.

Особняком стоит фигура Петра Ильича Чайковского (1840–1893). Он безусловно принадлежит романтизму и оказался единственным среди русских композиторов, кто пошёл по пути европейской музыки. У Чайковского было консерваторское образование, он преподавал студентам, работал в западных жанрах. Его главные произведения — симфонии, оперы и программные увертюры (жанр, близкий симфонической поэме: одночастное сюжетное сочинение для оркестра). А также концерты для фортепиано и скрипки с оркестром, квартеты, фортепианное трио, струнный секстет — список точь-в-точь как у какого-нибудь немецкого или французского романтика. Даже внешний вид Чайковского, если сравнить его с Римским-Корсаковым или Мусоргским — гораздо более западный: с короткой бородкой, изящно одетый, он выглядит европейским денди.

Однако любые объединения композиторов — особенно если в них входят талантливые мастера — всегда очень условны. В дальнейшем судьбы и композиторский облик Бородина, Мусоргского и Римского-Корсакова разошлись. Мусоргский, который раньше всех трагически ушел из жизни, прославился как радикальный реалист, полностью порвавший с западной традицией. Образы этого композитора обитают в трагически-тёмном, надтреснутом мире, озарённом мрачным огнём. https://www.youtube.com/watch?v=ggqh_TRyPek Феноменальная фигура Бородина — крупного русского химика, сочинявшего музыку в свободное время, — ассоциируется, напротив, с гармонией и лирикой. Для его произведений характерен приветливый и нежный круг образов, а также богатырская русская эпика и пряные среднеазиатские мотивы. Наконец, Римский-Корсаков — морской офицер, в юности ходивший вокруг света на военном корабле, автор пятнадцати русских опер. Он отошёл от народнического «кучкизма» дальше всех. Римский-Корсаков серьёзно увлёкся самообразованием, что позволило ему стать блестящим теоретиком музыки, кудесником оркестровки, образцовым профессором консерватории. Римского увлекала старинная быль и небыль, языческая архаика и народная фантастика, но вместе с этим он — главный «европеец» среди кучкистов. Он превосходно владел сладостным «итальянским» оперным стилем (чего стоит кровавая историческая драма «Царская невеста», созданная за пару лет до наступления XX века!), а под конец жизни предвосхитил несколько десятилетий русской и… французской музыки своими волшебными, эстетски-декоративными операми на сказочные сюжеты.

На то существовали две полярные точки зрения. Одна — западническая — была представлена основателем первой русской консерватории, блестящим пианистом с мировым именем, Антоном Рубинштейном (1829–1894). Он считал, что замкнуться в национальном — значит пойти назад, будущее же русской музыки — в её включённости в общеевропейский культурный процесс. Другая — почвенническая — точка зрения была связана с кругом молодых композиторов под названием «Могучая кучка». Кучкистов возглавлял композитор Милий Балакирев (1837–1910), а входили в объединение Александр Бородин, Цезарь Кюи, Модест Мусоргский и Николай Римский-Корсаков. Никто из них не был профессиональным музыкантом, но трое стали великими русскими композиторами.