Шли годы… отца не стало, умер он, погиб или же его убили – по деревне ходили разные слухи, – однако мачеха прекрасно справлялась с ролью безутешной вдовы ровно столько времени, сколько приличествует благородной даме, и ровно до тех пор, пока не настал день выдавать дочь замуж.

Украшения матери-покойницы Лиис, дорогая мебель, ковры, столовое серебро – все, что было в доме, быстро и выгодно распродавалось с легкой и, судя по всему, делающей это не в первый раз, руки мачехи. Полученные деньги она с удовольствием тратила на родную дочь – Альберти́ну, кое-что на себя, да съестные припасы, принадлежности для шитья и воск для свечей.

Элóдия – так звали мачеху, знала толк в экономии. В ее доме не водилось прислуги, все обязанности выполняла послушная и молчаливая Лиис, о коне с каретой заботился кучер, он же приходящий конюх. Свечи варила падчерица, за дровами и хворостом в лес отправлялась также она, уборка по дому, готовка, шитье – все, что полагается уметь леди и даже больше, делалось ее сначала детскими, затем подростковыми руками, давно огрубевшими, в мозолях, вечных ссадинах и порезах, опухших и раскрасневшихся от тяжелой работы, со следами ожогов.

«Никто не захочет взять в жены лентяйку и неумеху, учись думать о других, девочка, заботиться не только о себе, но и о своей семье. Ведь на этом свете у тебя кроме меня и сестры нет никого», —любила назидательно повторять Элодия, сидя то за бессмысленной вышивкой, то за просмотром немногочисленной корреспонденции от тех или иных соседей, приглашающих их с Альбертиной на званые обеды, ужины или домашние балы. Сначала приглашали и Лиис, однако мачеха нашептала, что у падчерицы слабое здоровье и малейшее волнение от скопления людей вызывает у нее болезненные мигрени. Да и не до хождения по гостям было девочке, попробуй успей переделать множество дел по дому, когда столько она не умела и так уставала, что стоило дойти до постели в своей полупустой нетопленной спаленке, как ее мгновенно укрывала завеса тьмы, опуская на своих легких руках в озеро сновидений.

У нее не было друзей, не с кем было перемолвиться и словечком, пока однажды она не обнаружила в своей комнате в каминной кладке расщелину, из которой по ночам доносился цокот, писк, и в полумраке поблескивали красные глазки, а по полу шуршал длинный и тяжелый крысиный хвост.

Бережно собранные в кухне хлебные крошки, тонкие, почти полупрозрачные ломтики сыра, морковка – все это служило для прикорма нового питомца. У Лиис появился друг. Не такой, о котором она мечтала, но всяко лучше, чем пустота многочисленных комнат, несговорчивость сестры, которая одаривала ее брезгливым или высокомерным взглядом да любила колоть иголкой. Так случалось всякий раз, когда Лиис помогала ушивать на сестре платье под надзором мачехи, выслушивая ее указания и не издавая ни писка от болезненных уколов иглы то в шею, то за ухом, куда могла дотянуться Альбертина, стоя на подставке, как куколка с невинным личиком и хищным блеском в зеленых глазах.

Тогда им обеим исполнилось по шестнадцать лет. Девушки на выданье: одна красавица в сшитых по фигурке платьях, другая с белокурыми, всегда убранными под косынку волосами, темными, почти черными глазами, бледная и осунувшаяся. Для нее покупалась самая дешевая и практичная ткань бледных оттенков, благодаря которым Лиис практически сливалась со старым домом, была незаметной в саду и у колодца.

Однако ее тонкие руки-веточки оказались очень сильными, а кротость лишь маской. Она давно утратила веру, что мачеха изменит к ней отношение, станет добрее, нежнее, а сестра осознает, как болезненны и опасны игры с иглой. Лиис – живой человек, а не игрушка, набитая тряпьем, которую сколько ни бей, ни коли – она ничего не ощутит.

Элодия мечтала выдать дочь замуж, готовила к балу в королевском дворце. Загоняла падчерицу по различным поручениям, не позволив ни присесть, ни даже выпить воды до самого вечера. От нетерпения у Альбертины случилась истерика, и в нервном припадке она швырнула в Лиис ручное зеркальце – единственное, что осталось от матери-покойницы и что мачеха не продала. Эта вещица должна была принадлежать Лиис, но зачем служанке в собственном доме такая роскошь, ведь поглядеть на себя она может и в дно кастрюли или отражение в ведре с колодезной водой.

Зеркало угодило девушке в висок. Колени подогнулись, и с темнеющим взглядом она упала на пол. По прижатой к больному месту ладони растеклась горячая кровь, забрызгала передник и рубиновыми капельками замерла на зеркале, отражающем сначала замутненный слабостью и болью взгляд, а затем их бездонную черноту и алый блеск.

Альбертина обиженно надула губы и, сложив руки на груди, отвернулась, словно ничего не произошло.

– Принеси мне успокаивающий отвар, да поскорее, не хочу проснуться с такими же, как у тебя, темными кругами под глазами, – велела девушка.

Лиис молча поднялась, вытерла ладонь о передник, оставив след красной пятерни, и покинула богато обставленную комнату сестры.

Спустившись по лестнице, бросила взгляд на стоявшую на улице мачеху, которая раздавала указания кучеру и не обернулась, когда падчерица скрылась в кухне.

Фарфоровый чайник, две чашки на подносе, кипяток, ароматный травяной сбор и… Девушка медленно размешала отвар, закрыла крышечкой.

Пока чай настаивался, она спокойно умылась, обмотала лоб шероховатой тряпицей, опустошила почти наполненный до краев графин с водой и, утерев губы, бросила взгляд на чайник. В кухне было тихо, так тихо, что из приоткрытого окошка доносились голоса Элодии и кучера. А еще писк…

«Моя верная подружка…» – подумала Лиис, и ее губы искривились в странной улыбке. Она опустилась к полу с выставленной ладонью, на которой лежал кусочек пряника, и крыска, быстро подбежав, забрала лакомство и еще некоторое время издавала клацанье своими зубками, пока угощение не было съедено.

Девушка осторожно взяла поднос и обернулась к заползшему на столешницу грызуну, тот обвил хвостом пузырек с крупицами белесого порошка и привстал на задние лапки, словно провожая человека.

«Мне предстоит еще много работы на сегодня», – мысленно обращаясь к животному, бросила через плечо Лиис и покинула кухню.

Мачеха встретила ее недовольным взглядом в холле, окровавленная повязка на голове падчерицы не волновала женщину. Небось ударилась обо что-то в очередной раз. Неуклюжая, да и только.

– Матушка! Из-за нее я останусь без платья, посмотри на эти оборки! Они совсем криво пришиты! – визгливый голос сестры резал слух.

Лиис невольно поморщилась, но мачеха решила, что это из-за травмы, и не придала значения.

Падчерица разлила сладкий чай по чашкам и, не чувствуя, как кружки обжигают ладони, поднесла напиток сначала Элодии, а затем Альбертине.

Вновь в ее пальцах оказалась иголка с нитками, она вернулась к работе, распарывала и подшивала, настолько увлекшись, что не заметила, как подол перед ней натянулся, раздался треск ткани. Подставка, на которой стояла сестра, опрокинулась. Альбертина лежала на полу, корчась и хватаясь руками за горло. Ее тело трепыхалось, одержимое судорогами, пока из горла не хлынула окровавленная пена, а глаза не закатились.

То же произошло с мачехой. Она вытянулась на диване, напоминая манекен в лавке с готовым женским платьем. На ее лице в изумлении застыли округлившиеся глаза, волосы в пучке растрепались и словно встали дыбом, с растопыренного пальца сползло обручальное кольцо с дорогим камнем и подкатилось к ноге падчерицы, как прощальный дар.

«Оно всегда было ей великовато».

Лиис оставила этих двоих, забрав поднос с чаем и собрав чашки. Она вернулась в кухню, а затем отправилась в сад, не забыв прихватить лопатку с топором. Краем глаза она замечала, как следом за ней бежит крыса, ее черная шерстка мелькала в траве. Питомец сопроводил своего человека к давно вырытой глубокой яме, ловко прикрытой холстиной и пушистыми еловыми ветками. Рядом стояли два горшка с розовыми кустами, которые по настоянию мачехи следовало высадить в их убогом садике.

– Да, мачеха, я непременно исполню ваше желание, – смиренно пробормотала девушка, склонившись над багровыми розами и вдохнув их нежно-травянистый аромат. – Теперь, дорогая сестрица, вы можете больше не переживать о своих кружевах, – она тихонько рассмеялась, прикрыв рот пальцами.

Свидетелями ей были почерневшие деревья, их скрюченные корни и ветви, благоухающая сыростью податливая земля, принявшая в свое лоно два уложенных в сумерках тела, впитавшая не только их плоть, но и воду, которой Лиис щедро полила наконец-то посаженные розовые кусты.

– Добрых снов, вас никогда не потревожат, обещаю, – на прощание шепнула девушка, стоя над цветочной могилой и вытирая передником с топора багровые следы.

Лишь когда королевская диадема венчала голову Лиис, она располнела и так похорошела, нося под сердцем ребенка, а руки ее перестали напоминать сплошную рану, девушка вернулась в родной дом.

Нежные листья на ветках деревьев гладили ее разрумянившиеся щеки, пышные волосы едва удерживались под остроконечным ату́ром³. Перламутровая материя шлейфа напоминала легкую паутинку, скользящую по спине и вздымающуюся, словно крыло бабочки от порыва теплого ветерка.

Мягкие пулены⁴ ступали в высокую, давно не стриженную траву, однако она не сумела скрыть холмики, под которыми покоились родители Лиис.

Присев над могилой и расправив складки платья, девушка сняла перчатку и, не боясь поранить гладкую кожу руки, стала выдергивать один колючий сорняк за другим. Не замечая боли, жжения в пальцах, она трудилась некоторое время, пока не очистила небольшое пространство перед собой. Довольная улыбка бродила по ее лицу. На виске белел давно заживший шрам, почти незаметный. Утерев выступивший на лбу пот, ее величество королева Лиис проговорила:

– Вот я и дома.

В ответ на звук ее голоса трава зашевелилась, и прямо из-под белоснежной головки цветка выглянула крысиная мордочка.

Глаза девушки расширились от удивления, сменившегося восторгом и бесконечной нежность.

Животное привычно скользнуло ей на ладонь, а затем, прижатое к человеческой щеке, осторожно лизнуло ту.

«Ах, моя дорогая подруга, ты все еще здесь. Как я скучала. Хорошо ли тебе жилось?» – мысленно спросила Лиис у крысы.

Животное с сединой в темной шерстке кивнуло, а затем сползло на плечо королевы и оттуда на выпуклый живот, распластавшись на нем, будто обнимая детеныша своей старой хозяйки.

«Как бы я хотела взять тебя с собой во дворец, но, боюсь, там небезопасно. Придворные, советники короля… эти люди не нравятся мне, они опасны для нас». – Ее рука легла рядом с крысой. Этим прикосновением она хотела защитить свое нерожденное дитя.

– Ваше величество! – Окрик слуг заставил королеву выпрямиться и быстро накрыть крысу шлейфом.

Рядом оказались юноши с садовыми инструментами, горшками с саженцами белых роз, лейками и всем необходимым, чтобы навести порядок в саду. Остальные уже работали в доме.

– Не стоит слишком усердствовать, – холодно сказала Лиис, стоя на ногах, держа горделивую осанку и кутаясь в собственный шлейф. – Мне претит идеальный порядок. – Она окинула быстрым взглядом деревья. Сейчас они выглядели здоровыми и окрепшими, их черная кора обрела аппетитный шоколадный цвет, голые корни заботливо скрыла трава, мох и россыпь фиалковых цветов, стелющихся в разные стороны, но огибающих два куста с темно-багровыми розами. Будто полевые цветы, хоть и прекрасные в своей простоте, никак не хотели соприкасаться с роскошными бутонами.

Лиис помнила, как на следующий день после посадки розовых кустов в дом с утра пораньше пришел конюх.

Мужчину немного удивил отъезд госпожи с дочерью, ведь они договаривались, что сегодня он отвезет дам на бал.

– Нет, Бернт. Сегодня они не нуждаются в твоих услугах, – с печалью в голосе ответила Лиис, держа в руках метлу. Несколько сухих листьев пристало к ее истрепанному подолу. От неудобных башмаков на щиколотках виднелись заживающие ссадины.

Конюх недовольно поджал губы и задумчиво потер затылок. Он рассчитывал на сегодняшнюю плату, ведь дома поджидала супруга на сносях, а из школы для крестьян должна была вернуться малышка-дочь и завалить отца вопросами: купил ли он ей карамельную лошадку, а достанется ли матушке новый чепчик… Бернту очень не хотелось расстраивать дочурку и уж тем более жену.

– Однако мачеха велела избавиться от старой кареты, им она не понадобится, ведь моей сестре нашли знатного и богатого жениха. Тот прислал за ними дорогой экипаж и еще ночью они уехали, боюсь… я осталась здесь совсем одна. – Голос Лиис был так печален, что Бернт не мог ей не посочувствовать.

Многие простые жители в их местности знали, как не повезло бедняжке. Жить со скупердяйкой мачехой, терпеть капризную сестру.

– Тогда я могу выкупить у тебя карету, переделаю ее в почтовую. Только… не проси слишком много, ты знаешь, в каком я положении, – предложил мужчина, потирая густые брови. В его серых глазах была искренняя жалость. Он, может, и хотел заплатить столько, сколько полагается, даже за старую, но добротную карету, однако не мог себе этого позволить.

Лиис прижала метлу к груди и захлопала в ладони:

– Ах, дорогой Бернт, тебя послали ко мне добрые силы, не иначе. Я уже и так голову ломала и эдак, думая, что делать с каретой. Конечно! Конечно, забирай! За самую низкую цену, какую предложишь. А коня бери так! Ему у тебя будет всяко лучше, чем здесь. Я сумею как-нибудь прожить сама, уж точно без кареты справлюсь, ведь через лес до деревни рукой подать. А с почтой ты это ловко придумал. Теперь ты сможешь гораздо чаще баловать малютку Вилду.

Щеки Бернта зарумянились. Он и не мечтал о такой удаче.

– Да благословят тебя небеса, моя госпожа, – впервые без страха навлечь на девушку гнев мачехи конюх обратился к ней, как когда она была еще маленькой девочкой при живом отце и матери.

Лиис махнула обвязанной повязками рукой, какую и у крестьянки, проводящей время на грядках, не встретишь. У той помощниц больше, чем у молоденькой девушки, которую притесняли в собственном доме. Ее легкую юность украли, подарив тяжесть взрослой жизни. И, быть может, Лиис навсегда останется в старых девах – кто позарится на серую мышку. Дому же ее требовался хороший ремонт, да не каждый захочет им заняться, слишком многое придется в него вложить.

– Если… там крыша протечет или вдруг что случится, обращайся, помогу, – строго, но с добротой в глазах сказал Бернт.

Лиис кивнула, и каждый занялся своим делом: она подметала дворик, а мужчина отправился в сарай, назвать его конюшней у него бы язык не повернулся. Позже Бернт выехал на облучке кареты, радуясь выгодному приобретению.

Девушка махала ему вслед, пока ее не скрыли ветки густых елей, а конюх привычно катил вперед по лесной дороге, даже не обращая внимания на кочки и рытвины.

О столь быстром отъезде мадам Элодии с дочерью он и не вспоминал, лишь пробубнил себе под нос:

– И не возвращайтесь, облезлые курицы. Но, Мотылек! Вперед, старичок!

Придерживая живот с пинающимся ребенком, Лиис неторопливо вышла из сада; благодаря слуге, подавшему ей руку, поднялась по ступеням и оказалась внутри дома. Комната покойной матери располагалась на первом этаже рядом с библиотекой: за годы жизни здесь, мачеха распродала бесценные книги.

Заглянув внутрь лишь на миг, королева горько улыбнулась запыленным, опутанным паутиной полкам.

Дверь в спальню матери открылась с легким шорохом. Тихонько поскрипывали половицы под ногами. Солнечные лучи заливали спальню. Здесь было так светло, словно время не затронуло ее. За одной из фальшивых занавесок пряталось зеркало в полный рост. Тяжелый бархат скрывал его от посторонних.

«Когда-нибудь оно станет твоим, – вспомнила Лиис слова матушки. – Ты увидишь то, чего не дано другим».

Подозвав к себе слуг, королева распорядилась снять зеркало со стены и со всей осторожностью отвезти в замок. Ей никогда не были нужны украшения и прочие безделушки, коими располагала мачеха. Только зеркало манило Лиис. Вот ее истинное наследство. А дом, что ж… он еще пригодится. Ведь королева знает все секреты зазеркалья. И сохранит их в тайне, передав своему ребенку.

Дитя в утробе болезненно толкнуло женщину в бок, но она даже не поморщилась.

– Погоди, скоро ты окажешься в этом мире, осталось совсем недолго, – ласково прошептала она, поглаживая живот.

Вернувшись во дворец, Лиис отпустила слуг и ступила в гардеробную комнату, где среди мехов, шелков и сундучков с драгоценностями на стене установили старое зеркало в позолоченной раме с алыми прожилками.

Погладив стекло, женщина прижалась к нему щекой и вздохнула.

– Позволишь заглянуть в тебя? Что меня ждет? – ласковым шепотом спросила она.

Из уголков рамы в центр зеркала потянулась сероватая дымка, пока не сложилась в копию самой Лиис, но иную. Та скалилась острыми клыками, а в глазах цвета яркой бирюзы, почти как кусочки льда, отражалась радость от встречи со своей хозяйкой.

– Наконец-то, – нараспев ответило отражение.