ГЛАВА 5. ЗАПРЕТНЫЙ РЕГИСТР

Проснуться в этом пентхаусе - это всегда попытка заново собрать свой скелет. Мои суставы, привыкшие к многолетним перегрузкам на бревне и помосте, каждое утро требуют инвентаризации. Правое колено - на месте, но ноет к дождю. Левое плечо - держит блок. Позвоночник - застывшая струна, которую нужно осторожно ослабить, чтобы она не лопнула. Я сползла с кровати и привычно встала в складку, чувствуя, как растягиваются подколенные сухожилия. Мой внутренний тренер, эта вечно недовольная фурия с секундомером вместо сердца, сегодня молчала, лишь брезгливо констатируя: форма теряется, Нелли, ты превращаешься в мягкое дополнение к этому дорогому интерьеру.

Я подошла к окну. Москва внизу была похожа на плохо прорисованный задник в дешевом театре. Серая дымка, пробки, суета, до которой мне теперь не было дела. Я была заперта в стерильном совершенстве. Вчерашний страх, что я - всего лишь копия фрески, никуда не ушел, он просто осел на дно, как тяжелый пигмент в банке с растворителем.

В дверь постучали. Это был не Марат - он никогда не стучит, он просто возникает в пространстве, меняя его плотность. Это был Аркадий. Управляющий вошел, не поднимая глаз, его походка была бесшумной, как у кота, которому удалили когти. В руках он держал поднос с завтраком и стопку свежих газет.

- Ваш кофе, Нелли Аркадьевна. Марат Игоревич просил передать, что сегодня к двенадцати приедет господин Громов. Он хочет осмотреть прогресс в восточном крыле.

Аркадий поставил поднос на столик и начал поправлять салфетки с такой тщательностью, будто от их расположения зависела устойчивость здания. Я видела только его седой затылок и сухие, почти прозрачные кисти рук. Он напоминал мне старого могильщика, который слишком долго работал на элитном кладбище и привык к запаху дорогих цветов и разложения.

- Громов? - я поморщилась, вспоминая этого напыщенного искусствоведа. - Ему обязательно лезть под руку, пока слой еще не закрепился? Он же начнет тыкать своими холеными пальцами в живую краску.

- Марат Игоревич считает, что экспертное мнение Виктора Павловича необходимо для подтверждения подлинности изменений, - Аркадий наконец взглянул на меня, но его взгляд прошел сквозь мое плечо, зацепившись за лепнину на потолке. - И еще, Нелли Аркадьевна. Прошу вас, не выходите сегодня в галерею после одиннадцати вечера. Приедет мастер по часам. Марат Игоревич не любит, когда посторонние мешают его работе.

- Посторонние? - я усмехнулась, отпивая горький, как желчь, кофе. - Я здесь живу, Аркадий. Или я тоже часть коллекции, которую нужно накрывать чехлом во время визита техперсонала?

Аркадий не ответил. Он лишь поклонился и так же бесшумно исчез за дверью. Его молчание всегда было тяжелее любых слов. Оно было похоже на грунтовку, которая забивает все поры, не давая холсту дышать.

Я быстро оделась. Рабочая одежда - старые леггинсы, растянутая футболка и волосы, затянутые в тугой узел. Тело требовало движения, но вместо зала я шла в восточное крыло, где меня ждала фреска. В коридоре я столкнулась со Степаном. Начальник службы безопасности стоял у лифта, его массивная фигура перегораживала проход, создавая ощущение внезапно выросшей бетонной стены.

- Доброе утро, - бросила я, пытаясь пройти мимо.

Степан не шелохнулся. Его глаза, холодные и пустые, сканировали меня, как тепловизор.

- Куда-то торопимся? - его голос был похож на скрежет гравия. - Марат Игоревич распорядился усилить контроль. Внизу крутится какой-то тип с камерой. Называет себя Марком. Говорит, что старый знакомый.

- Марк? Журналист из светской хроники? - я почувствовала, как мышцы спины непроизвольно напряглись. - Он мне не знакомый. Он стервятник. Скажите охране, чтобы гнали его в шею.

- Уже гонят, - Степан едва заметно ухмыльнулся, и эта гримаса на его неподвижном лице выглядела пугающе. - Но вы, Нелли Аркадьевна, лучше из крыла не выходите. Мало ли. Вентиляция сегодня барахлит, могут быть перепады давления.

Он нажал кнопку лифта и зашел внутрь, оставив после себя запах дешевого табака и оружейной смазки. Я постояла минуту, успокаивая дыхание. Здесь всё было пропитано контролем. Даже воздух, казалось, подавался порционно, согласно контракту, который составила Яна. Я вспомнила ее ледяной взгляд, когда она зачитывала пункты о конфиденциальности. Вы - лицо этого проекта, Нелли. Но лицо не должно открывать рот без команды.

Весь день я провела на лесах. Работа с фреской требовала ювелирной точности. Я зачищала кракелюры - эти мелкие трещины, которые время оставляет на коже искусства, как морщины на лице старой актрисы. Под слоем грязи и копоти проступали черты женщины, которая пугала меня своей идентичностью. Та же линия челюсти, тот же изгиб бровей. Когда я касалась кистью ее губ, мне казалось, что я трогаю собственное отражение в холодном пруду.

В середине дня зазвонил телефон. Лиза. Я заколебалась, но все же ответила.

- Нел, ты жива вообще? - ее голос, быстрый и звонкий, ворвался в тишину зала, как стайка воробьев в склеп. - Тут такие слухи ходят! Говорят, ты у Марата в золотой клетке. Марк из "Вечернего" землю роет, ищет, на каком основании ты там заперлась. Слушай, а он правда такой... ну, как в журналах? Холодный и опасный?

- Лиза, я работаю, - я постаралась придать голосу твердость, которой не чувствовала. - Здесь просто реставрация. Никаких клеток.

- Ну-ну, - Лиза хмыкнула. - Рассказывай. Кристина, ну, помнишь модель, которая с ним в прошлом году таскалась? Видела ее вчера в клубе. Она как привидение. Говорит, Марат выпивает душу, а потом оставляет пустую оболочку. Нелли, будь осторожна. Он коллекционирует не вещи, он коллекционирует состояния.

- Мне пора, Лиза. Громов пришел.

Я сбросила вызов прежде, чем она успела вставить свое любимое "ой, всё". Виктор Громов действительно входил в зал. Его театральный плащ развевался, а трость с набалдашником в виде головы льва звонко стучала по паркету.

- О, наша прекрасная муза в пыли и трудах! - Громов раскинул руки для объятий, от которых я ловко уклонилась, сделав вид, что поправляю палитру. - Как продвигается вскрытие пластов, дорогая Нелли? Вы уже нашли там свое альтер-эго?

- Я нашла там плесень и плохую работу предыдущего реставратора, Виктор Павлович, - сухо ответила я. - Искусствоведы часто видят метафоры там, где есть только физика и химия.

Громов подошел к лесам, прищурился, рассматривая фрагмент, над которым я работала. Его лицо, холеное и покрытое сетью мелких сосудов, выражало скепсис.

- Вы слишком материалистичны. А Марат, он ищет искру. Знаете, Ольга Петровна, ваша наставница, всегда говорила, что связующее вещество в искусстве - это боль. Если мастеру не больно, краска не держится.

- Ольга Петровна учила меня технологии, а не философии страдания, - отрезала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. - Если слой не закрепить полимером, никакая боль его не спасет.

- Посмотрим, посмотрим, - Громов примирительно поднял руки. - Марат Игоревич очень доволен. Хотя, признаться, ваше сходство с оригиналом становится пугающим. Иногда мне кажется, что он просто хочет поменять вас местами. Ее - оживить, а вас... зафиксировать.

Он рассмеялся мелким, дребезжащим смешком и направился к выходу. Его слова остались в воздухе, как ядовитый газ. Зафиксировать. Это слово отозвалось в теле привычным замиранием в идеальной позиции. Гимнастка на пьедестале - это тоже зафиксированный объект. Красивый, неподвижный, не имеющий права на слабость или лишний вдох.

Вечер опустился на пентхаус внезапно. Марат не заходил, но я чувствовала его присутствие. Это было как изменение атмосферного давления перед штормом. Мои мышцы ныли от долгого стояния на лесах, и я решила принять ванну. В зеркале ванной комнаты на меня смотрела женщина, которую я едва узнавала. Глаза стали глубже, в них поселилась какая-то настороженность, свойственная зверям в неволе.

Я вспомнила Андрея, врача Марата. Пару дней назад я видела его в прихожей. Он бросил на меня такой сочувственный взгляд, будто я была неизлечимо больна. "Пейте больше воды, Нелли, - сказал он тогда, поправляя очки. - В этом доме очень сухой воздух. Он вытягивает жизнь". Тогда я только фыркнула, а сейчас поняла, что он имел в виду. Сухость была не в воздухе, а в самих отношениях, в этом пространстве, где чувства купировались еще на входе, как лишний шум.

Ночью я не могла заснуть. Сон, обещанный в начале дня, превратился в рваные фрагменты тревоги. Я ворочалась, чувствуя каждую неровность простыни. Плотный шелк казался наждачной бумагой. Внезапно тишину разрезал звук. Низкий, вибрирующий тон. Фортепиано.

Музыка доносилась из восточного крыла, из той части коридора, которая всегда оставалась закрытой. Это был не механический звук проигрывателя. Кто-то играл вживую, причем играл так, будто вырывал ноты из собственного позвоночника. Мелодия была ломаной, синкопированной, полной диссонансов, которые заставляли мои зубы ныть.

Я встала. Босиком, в одной сорочке, я вышла в коридор. Холодный мрамор пола обжег ступни, напоминая о временах, когда мы тренировались в неотапливаемых залах. Тело само приняло боевую стойку - плечи вниз, центр тяжести смещен, шаг бесшумный, перекатом с пятки на носок.

Коридор в восточном крыле тонул в полумраке. Только редкие бра давали тусклый, желтоватый свет. Я шла на звук, чувствуя, как сердце колотится о ребра, как пойманная птица. На повороте у огромных напольных часов я замерла.

Там стоял старик. Тот самый часовщик, о котором предупреждал Аркадий. Он был маленьким, сгорбленным, в поношенном сером жилете. Его руки, узловатые и покрытые пигментными пятнами, совершали странные, ритмичные движения, заводит механизм часов. Скрежет шестеренок переплетался с фортепианной музыкой, создавая жуткую симфонию.

Старик медленно повернул голову. Его глаза были затянуты бельмами, но у меня возникло полное ощущение, что он видит меня насквозь. Он приложил костлявый палец к губам. Тишина, прошептал он, хотя музыка продолжала греметь. Время не любит, когда за ним подглядывают. Оно капризно, как женщина, и беспощадно, как судья.

- Кто там играет? - шепотом спросила я, подходя ближе. Мой голос дрожал, и это привело меня в ярость. Я не должна бояться старика с ключом от часов.

- Память играет, дочка, - старик усмехнулся, обнажив пустые десны. - В этом доме у стен слишком хорошая память. Марат Игоревич думает, что он хозяин, но он всего лишь хранитель. Он заводит часы, а время все равно уходит сквозь пальцы.

Он кивнул в сторону тяжелой дубовой двери в конце коридора. Оттуда лился слабый свет и доносились те самые звуки.