То поднимаются, то [плавно] опускаются,
Плоские низменности, обширные плато
Окаймлены Великой Рекой,
Ограничены [горами] Ушань.
 
 
На сухих возвышенностях там растут
 
 
Физалис, овес, бао, ирис,
Полынь, осока, сыть.
Во влажных низинах там растут
 
 
Перистощетинник, тростник,
Злак дунцян, болотный рис,
Лотос, тыква-горлянка,
Полынь, орехокрыльник.
Множество разных растений,
Невозможно их все описать.
 
 
А к западу оттуда
 
 
Бурлят ключи, [раскинулись] прозрачные озера,
Бурные ручьи пробивают себе дорогу,
По берегам их цветут лотос и водяной орех,
[Ручьи] прячутся в огромных камнях [и ласкают] белый песок.
 
 
В глубине [вод] там
 
 
Священные черепахи, водяные драконы, крокодилы,
Морские и обычные черепахи.
 
 
А к северу оттуда
Дремучие леса с огромными деревьями,
Камфорными, коричными, перечными,
Магнолии, желтые груши и красные тополя,
Айва, груши ли, хурма, каштан,
[И все окутано] благоуханием мандаринов.
 
 
На [деревьях тех] живут
Обезьяны, фениксы, павлины, жар-птицы,
Тэн-юань и егань.
 
 
А под [деревьями] —
 
 
Белые тигры, черные барсы,
Ваньяни, леопарды и дикие собаки,
Буйволы, слоны, дикие носороги,
Цюнци, маньяни…^[10]
 

– Мне кажется, эта ода написана на иностранном языке, который можно понять только после девяти переводов.

– В этом отрывке речь идет как раз таки об особенностях климата и природных условиях Юньмэна. Ты, похоже, и о культурных традициях родного края тоже совсем ничего не знаешь? – Сяокуй сделала шаг вперед и, стоя спиной к Лушэнь, продолжила: – Я хоть и выросла в столице, тем не менее происхожу из простых людей – мои предки не столь уважаемы, сколь твои. Действительно, поскольку они занимались торговлей, то бесчинствовали в нашем родном краю и творили произвол, до тех пор пока на второй год правления императора У-ди их состояние не достигло трех с лишним миллионов, и тогда их переселили в Маолин. В моем родном краю все вокруг знали, что мои предки были лишь слугами при втором сыне мудреца Юйлина. Он всю жизнь стремился к благочестию, отвергая помощь других людей, и в результате пропал без вести. Ходили слухи, что он умер от голода. После этого мои предки тут же воспользовались его фамилией и после переезда в столицу, начиная с моих дедушек и бабушек по отцовской линии, обманывали всех, выдавая себя за потомков среднего сына мудреца Юйлина. Однако кто бы стал верить в то, что такой благородный человек, как Юйлин, мог состоять в родстве с этими торгашами? – Сяокуй рассмеялась.

– Поэтому ты испытываешь отвращение к древним благородным родам, таким, как мой?

– Вовсе нет. Скорее в той или иной степени завидую. Было бы гораздо лучше, если бы у меня было такое же происхождение. Неважно, насколько досконально я изучила каноны, сколько часов отдала занятиям боевыми искусствами, как рьяно следовала пути добродетельного человека и подражала речам мудрецов прошлого, если мое происхождение все равно не изменить. Ведь кровь, которая течет в моих жилах, как-никак – кровь простолюдинов. Кроме того, будучи окруженной роскошью с рождения, я не смогла избежать пагубного влияния моей семьи и переняла их привычки, которые идут вразрез с учениями древних, что привело к совершению мной ряда неприглядных, бесчестных поступков. Вот почему, когда я прибыла в Юньмэн, я сразу подумала, как было бы чудесно происходить из древнего благородного рода, но увы…

– То есть мое благородное происхождение повергло тебя в уныние, не так ли?

– Да, я страшно разочарована, – без колебаний ответила Сяокуй. – Раньше я думала, что в столь порочное, гиблое время вы – древняя аристократия – последний оплот надежды. Я ошибочно полагала, что вы, как и прежде, храните традиции и устои давно уже почившего царства Чу, к которым я так стремлюсь прикоснуться в надежде хотя бы одним глазком взглянуть на них. Однако ты весьма поверхностно осведомлена не только о событиях прошлого, но и о том, что происходит в современном мире, ты почти ничего не знаешь. Ты еще более убога и неинтересна, чем мой столичный круг общения. С ними я могу хотя бы обсудить последние новости и литературные сочинения. С тобой мне просто не о чем говорить…

После этих слов Лушэнь надолго погрузилась в молчание. Она внезапно осознала, что ее главное отличие от обычной местной деревенской жительницы заключается вовсе не в том, что сама она обучена чтению и письму, а в том, что она не владеет сельскохозяйственным ремеслом. С трудом сдерживая слезы обиды и унижения, Лушэнь часто дышала, лихорадочно сжимая кулаки, и, пряча их в карманах своего наряда, пыталась успокоиться.

– Возможно, следовало позвать сестрицу Жоин сопровождать тебя. В нашем роду она самая начитанная и образованная.

– Ты имеешь в виду твою двоюродную сестру по отцу Гуань Жоин? Разве она с нами не одного возраста? Как же ей удалось стать самой образованной в клане Гуань?

– Поскольку старшим сыном в роду был не мой отец, он довольно поверхностно усвоил семейные традиции. Четыре года назад главой клана Гуань был мой дядя – Гуань Уцзю. Все ритуальные принадлежности раньше хранились у него – он руководил церемонией жертвоприношения вместе со своим старшим сыном Гуань Шанъюанем, моим двоюродным братом. Их знания были столь обширны и глубоки, что к ним за советом обращались ученые из конфуцианской академии Тайсюэ. Дядя обычно просил Шанъюаня отвечать на письма за него. Четыре года назад их обоих не стало, поэтому, боюсь, многие из традиций и ритуалов были утеряны и не дойдут до потомков. – Лушэнь нахмурилась еще сильнее и затем добавила: – Отец и старший брат сестрицы Жоин погибли в один вечер, выжила только она.

– Что произошло?

– Я до конца не знаю, – честно ответила Лушэнь, чем еще больше озадачила Сяокуй, – но в тот день погибла вся семья.

– Вся семья твоего дяди?

– Дядя, его жена, двоюродный брат Шанъюань, а также шестилетний двоюродный брат – все были найдены мертвыми в своем доме. По счастью, в то время сестрица Жоин гостила у нас и избежала злой участи. Тела обнаружила сестрица Цзии. – Сказав это, Лушэнь словно внезапно что-то осознала и добавила: – Ах да, сестрицы Цзии уже тоже нет в живых.

– Почему ты говоришь, что до конца всего не знаешь?

– Сяокуй, ну, это уже чересчур. Мало того что мы затронули такую печальную тему, так ты не только не выразила ни капли сочувствия, но и продолжаешь бесцеремонно засыпать меня вопросами. – Лушэнь не выдержала и разрыдалась. – Мы действительно не знаем, что тогда произошло. Когда сестрица Цзии обнаружила тела, было уже слишком поздно. И по сей день неизвестно, кто был убийцей и почему он совершил столь жестокое злодеяние. События того дня оставили после себя множество неразрешенных вопросов. Ты так умна, много путешествовала, имеешь богатый жизненный опыт… Кто знает, возможно, ты сумеешь разгадать эту тайну.

– Если тебя не затруднит, не могла бы ты рассказать мне все, что знаешь о случившемся?

– Хорошо, – кивнула Лушэнь, – надеюсь, я смогу продолжить рассказ. – Она утерла слезы рукавом и устремила взгляд в лесную чащу. Казалось, что там нет ни души и в то же время словно что-то скрывалось в густой тени, отбрасываемой огромными кронами деревьев. Солнце клонилось к закату. Вечерние тени, удлиняясь, постепенно подбирались к ногам Сяокуй. Лушэнь втайне надеялась, что успеет завершить свое скорбное повествование до того, как взойдет Вечерняя звезда^[11].

2

Эта пора имела отношение к ранней весне только благодаря своему названию.

Ветер завывал в горных ущельях, принося с собой холод, который пробирал до костей. Даже известная своим прилежанием в обычные дни Гуань Цзии в такую погоду безучастно сидела в комнате на циновке из камыша, упершись ногами в столик, и пыталась побороть сонливость. Поверх ее плеч была накинута теплая накидка, на коленях лежали раскрытые ноты. Далекие отголоски мелодии все еще звучали в ее голове, однако замерзшие пальцы не спешили записывать ноты.

Ее веки постепенно тяжелели, сонливость окончательно и бесповоротно овладевала ей. Поскольку девушка все еще должна была хотя бы раз отрепетировать выученную недавно песню, она не спешила вернуться в спальню, чтобы прилечь.

Стук в ворота прервал ее дремоту.

Ворота находились на расстоянии примерно тридцати шагов от жилых помещений, и, несмотря на завывания ветра, нерезкий, но частый стук был весьма хорошо различим. Поднявшись и наспех поправив одежду, Цзии устремилась во двор.

После заката землю припорошило тонким слоем свежевыпавшего снега. Горные хребты и равнины окрасились в серебристо-белый.

Внутренний двор не стал исключением. Несмотря на то что луна и звезды этой ночью были скрыты за плотными облаками, а наружу из главного дома пробивался лишь слабый свет свечей в жилых комнатах, однако снежный покров сиял искристым лунным блеском.

Возможно, услышав приближающиеся шаги, снаружи перестали стучать. Цзии, до которой донеслось громкое дыхание с той стороны, в свою очередь настороженно спросила:

– …Жоин?

– Сестрица Цзии…

Гуань Цзии поспешно подняла засов и распахнула ворота.

Жоин, которой в ту пору шел четырнадцатый год, тут же упала ей в объятия с таким видом, словно ее дух вот-вот покинет тело.

Когда Цзии, поддерживая едва живую Жоин, привела ее в главный дом, подоспели глава семейства, Гуань Уи, и единоутробная сестра Цзии, Цзянли.

Гуань Уи начал расспрашивать Жоин о том, что произошло, однако та съежилась и дрожала, спрятав лицо в ладонях Цзии, и не могла произнести ни слова. Будучи в безвыходном положении, домочадцы прибегли к помощи Цзии в качестве посредника. Та, прижавшись губами к уху Жоин, прошептала ей вопросы, и только после этого девушка слабым голосом ответила:

– Отец… избил…

Только в этот момент Цзии обратила внимание, что, несмотря на погоду, Жоин была очень легко одета, а на шелковом поясе на спине запеклись пятна крови.

Она спросила у отца дозволения для Жоин остаться на ночь и, получив его согласие, поддерживая девушку, отвела ее в свою спальню. По дороге из главного дома часть их пути пролегала по улице – Цзии только и оставалось, что сбросить свою накидку, прикрыть ей младшую двоюродную сестру и отправить Цзянли за чистой одеждой для Жоин.

В спальне она помогла Жоин раздеться и бегло осмотрела ее. Цзии увидела, что тело девушки от спины до середины бедер было покрыто синяками, ссадинами и иными следами телесных наказаний. Кожа Жоин была исполосована так, что походила на переплетение нитей небеленого шелка, накидку из которого Цзии только что накинула ей на плечи. Места, куда пришлись удары, цвели глубокими кровоподтеками, вокруг них кожа вздулась и опухла.

Дядя Гуань Уцзю действительно весьма строго обращался со своими детьми, а Жоин правда была весьма своенравным ребенком. С самого детства она вместе со старшим братом постигала искусство жертвоприношений, чтобы в будущем стать унюй^[12] при дворе ханьского императора. На нее возлагали большие надежды в этом отношении.

У Цзии создалось впечатление, что Жоин уже не в первый раз подверглась подобной порке. Гнев дяди всегда был неукротим, он постоянно не только жестоко избивал Жоин, но и запирал ее в кладовой на задворках главного дома на всю ночь, и только тогда немного успокаивался. Старший брат Жоин, в которого сызмальства вколачивали дисциплину бамбуковыми палками подобным же образом, в конечном итоге вырос в трусливого, слабовольного человека, который и слова не смел сказать против отцовской воли.

В противоположность старшему брату отец Цзии, Гуань Уи, относился к своим трем дочерям гораздо теплее. Возможно, это было обусловлено тем, что Гуань Уцзю был старшим сыном и с детства вел себя, как подобает прямому наследнику рода. Именно по этой причине Гуань Уцзю крайне усердно занимался науками, не только обладал обширными знаниями традиций и нравов царства Чу, но и хорошо владел конфуцианским этикетом. В то время как Гуань Уи, терзаясь своим положением второго сына, в молодости водил легкомысленные знакомства и тратил много времени впустую.

– Жоин, ты тайком сбежала? – спросила Цзии, помогая ей омыть раны.

Едва сдерживаясь от боли, Жоин лишь едва-едва слабо кивнула в ответ. Глядя на нее, Цзии не могла сдержать слез, которые упали на раны Жоин. Та лишь слабо застонала от попавшей в них соли. Цзии не смогла различить, был это стон боли или солидарности с ее чувствами. Нет никакой возможности помочь Жоин изменить ее судьбу, остается только безучастно наблюдать за ее страданиями.

– Почему дядя так избил тебя? – почти машинально спросила Цзии.

На этот раз Жоин покачала головой из стороны в сторону. Возможно, так она хотела сказать: «Не знаю» или «Не хочу говорить» – Цзии не поняла. В конце концов Жоин разрыдалась. Цикады еще не вышли из зимней спячки, поэтому снаружи доносились лишь завывания ветра, вторившие рыданиям девушек.

– Неужели дядя опять собирался запереть тебя в кладовой?

– Заставил меня…

В это время в спальню вошла младшая сестра Цзянли, которая принесла чистую одежду для Жоин.

В тот год Цзии минуло шестнадцать, а Цзянли – четырнадцать. Поскольку Цзянли приходилась Жоин старшей двоюродной сестрой по отцу, то родители всегда заставляли ее заботиться о ней. Однако отец Жоин строго наставлял ее соблюдать иерархию взаимоотношений старших и младших членов семьи, что привело к тому, что обе девочки избрали наиболее выгодную линию поведения – каждая в своих интересах. С самого детства Цзянли на правах старшей помыкала Жоин и издевалась над ней, а Жоин отвечала ей беспощадной взаимностью. Цзянли во многом напоминала своего отца, Уи, весьма поверхностно владела искусством жертвоприношения, поэтому чувствовала свою ущербность в сравнении с Жоин. И чем сильнее было это чувство, тем сильнее она притесняла Жоин, таким образом маскируя собственную неуверенность в себе.