3.

Аза Масси проснулась оттого, что по её щеке крался хитрый солнечный лучик.

К превеликому сожалению, она сразу же поняла, что это не какой-нибудь шмель, а именно луч. Это означало, во-первых, что прихлопнуть его не удастся, и во-вторых, что уже порядочно времени, даже уже не позднее утро, а день. Окна её кабинета выходили на юг, и солнце досюда добиралось только после полудня.

– Чёрт, два чёрта, надо было шторы вчера задёрнуть! – выругалась Аза, поворачиваясь на другой бок.

Диван был офисным, но дорогим и удобным, обтянутым какой-то ультрасовременной тканью, которую можно протирать тряпочкой, чистить щёткой, а можно ничем не протирать и не чистить, потому что ткань эта как-то и не пачкалась. При этом ощущения от неё были самые приятные – как от чего-то полностью натурального и на самом деле тканного, а не клеёнчатого, дерматинового или какой-нибудь труднопроизносимой синтетики.

Аза спала здесь всю неделю – и никаких нареканий. А ведь она не всегда даже косметику снимала. Порой, ленясь, так и укладывалась «при полном мейкапе» и только с утра побеждала свою лень. А как-то раз и с утра не победила. Плюнула и лишь слегка поправила ущерб, всё-таки нанесённый ночёвкой, хотя она и не имела обыкновения утыкаться носом в своё «лежбище».

Некоторые, скажем, плачут в подушку. Но не Аза. Аза была бойцом по жизни. По жизни, которая не сложилась, и она точно знала, кто в этом виноват. В этом были виноваты мужчины.

С этой мыслью она ежевечерне засыпала и с нею же просыпалась по утрам или, как сейчас, днём.

Перевернувшись на другой бок и пытаясь снова провалиться в сон, она стала представлять, что по её щеке полз не луч и даже не шмель, а маленький такой мужчинка. Мерзкий, как они все, с лживыми глазками, шаловливыми ручонками и какими-нибудь пакостными намерениями – других у них не бывает. И что она как следует хлопнула по нему своей широкой плоской ладонью!

Всякую живность Аза просто не любила, а мужчин – ненавидела.

Живность, за небольшим исключением, – что-то бесполезное и путающееся под ногами, как какой-нибудь перемещающийся мусор, а мужики ещё и вредны. Они – зло во плоти, созданное для того, чтобы испоганить этот мир в целом и Азину жизнь в частности.

Корни такого мужененавистничества уходили далеко и глубоко, в те времена, когда Аза Масси была просто Сашенькой Мусиной, только что закончившей школу и поступившей в Мединститут, несмотря на огромный конкурс.

По тогдашней традиции, не успели счастливые абитуриенты нарадоваться зачислению, как их отправили в какую-то богом забытую Масловку, на картошку, капусту и прочие замечательные штуки. Замечательные, когда они у тебя в тарелке. С маслом. А когда ты месишь грязь на каком-то бесконечном поле под серым неуютным небом, готовым разразиться новым дождём, всё это не кажется таким уж замечательным.

Окончательно увязнув в грязи, Саша стояла с полным ведром картошки и понимала, что двигаться дальше она не в состоянии – ни с ведром, ни без ведра. Пытаясь сделать шаг, она чувствовала, что поднимает только ногу, а сапог остаётся в грязевой трясине.

Не придумав, как выйти из положения (не кричать же «помогите!»), юная красавица решила, что пусть положение выруливает само. Она поставила ведро прямо в грязь и стояла, спокойно наблюдая за тем, как мимо неё снуют парни и девушки, оттаскивая собранное в грузовик.

На их сапоги тоже поналипала грязища, но увязла пока только Саша. Приятного в этом было мало, но и очень уж сильно её не смущало. Она была вполне уверенной в себе девушкой, чему, надо сказать, немало способствовала её внешность.

Сашенька была миниатюрной смуглой красоткой с блестящими, чёрными как ночь глазами, точёным носиком и пухлыми губками, не требующими помады. Её собранные в длинный шикарный хвост волосы вились мелкими пружинками, а идеально сложенной фигурке могла бы позавидовать любая. Что-то в ней было от изящной статуэтки, и от цыганочки, и от эльфийки Масси из популярного в то время аниме.

Даже в этом месиве грязи, в явно не подобранных по размеру резиновых сапогах, грязной футболке и неровно обрезанных шортах она выглядела сногсшибательно, так, словно нарядилась подобным образом в шутку.

Был, правда, у неё один недостаток, но чтобы его заметить, надо было приглядываться так, как редко приглядываются при первом знакомстве, а некоторые и вообще никогда. У Саши были великоватые для её роста кисти рук. Широкая и плоская ладонь была некой диспропорцией её сложения. Зная это, при каждом удобном случае она убирала руки в карманы. Так она сделала и теперь. И это придавало её виду дополнительное очарование – очарование независимости.

Она видела, как кривят на неё свои физиономии девчонки и как заинтересованно поглядывают пацаны, но никто не решался заговорить.

Группу привезли в Масловку только вчера вечером и поселили в двух разных местах – в клубе и двухэтажном общежитии, когда-то бывшем колхозным. Саша оказалась в общежитии. А утром, когда к общаге подошёл грузовик везти их на поля, юная «эльфийка» только поднялась с постели и не соизволила поторопиться.

В итоге уехали без неё, и руководитель группы, седой как лунь гистолог Тимошин, отправил её к клубу, откуда «клубные» вот-вот должны были выезжать на другое поле, поближе.

Если со своими, общежитскими, Саша уже более-менее перезнакомилась, то из «клубных» не знала пока никого. Да и не стремилась узнать. Откровенно говоря, никто ей не нравился.

Девчонки косились недоброжелательно (а когда они желали добра красавицам? никому не хочется быть «некрасивой подругой»!), а сильная половина едва ли была сильной – пацаны подобрались какие-то тщедушные, одни явные ботаники, другие просто ничем не выдающиеся вчерашние школьники. Кроме одного.

Его Саша заприметила ещё вчера, в автобусе. Про себя она прозвала его лучником – из его рюкзака действительно торчали лук и стрелы. Именно поэтому Сашино сердце ёкнуло в первый раз.

Накануне ей снилась летящая стрела. Стрела просто летела, и не было больше никого и ничего. А потом вдруг в кадре сна появилась Саша, и эта стрела попала ей прямо в сердце.

Саша поняла это как любовную символику. Теперь же символика обретала конкретику.

«Лучник» был высоким, но не долговязым. Хвост из русых волос не делал его нелепым, как это часто бывает с «хвостатиками». Серьёзный взгляд серо-голубых глаз, на какие-то секунды остановившийся на Саше, заставил её смутиться, и сердце снова ёкнуло, что вообще-то было ей несвойственно. Имея такую яркую внешность, юная богиня красоты давно научилась относится к мужским взглядам спокойно. Скорее взгляды были беспокойными. Желание трудно спрятать, особенное если оно – единственное, что выражает этот самый взгляд.

Но «лучник» смотрел по-другому. В его глазах блеснул интерес, явно больший, чем просто желание.

Когда Сашу, застрявшую в грязи, вдруг кто-то подхватил на руки, она подняла голову и увидела эти серьёзные серо-голубые глаза, и в них – всё тот же неподдельный интерес.

– Почему не работаем? Встали и стоим? – спросил «лучник», перенеся Сашу на твёрдую почву, вернее почва и тут была размякшей, но всё-таки уже не такой непролазной трясиной.

– А ты что тут, главный? – задиристым вопросом ответила Саша.

– Да, – спокойно согласился «лучник». – Я староста.

– Если не буду работать, убьёшь меня из лука? – усмехнулась девушка. – Кстати, где он?

– В полях-то он мне зачем? Вечером пойду в лес, тогда возьму.

– Я тоже.

«Лучник» вопросительно посмотрел на Сашу.

– Тоже пойду в лес, – выразилась понятнее она. – Хочу научиться стрелять из лука.

– Тогда скажи: «Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!».

– Хочу научиться стрелять из лука, Лёва!

Она говорила это скорее в шутку, с задорным вызовом, но глянув друг другу в глаза, оба они сразу поняли, что так и будет. И так и было.

Тем вечером, в лесу, они стреляли из лука. Натруженные тасканием вёдер мышцы рук буквально сводило судорогой, и они бросали лук и стрелы на траву и целовались, целовались до умопомрачения.

Рискуя быть съеденными комарами, они валялись по траве, продолжая целоваться. На радость этим бесстыжим пищащим летунам, они снимали и без того не многое скрывающую одежду и любили друг друга так, что переставали замечать не только летунов, но и сам лес.

Для Сашеньки это был первый опыт, что очень удивило Лёву – «ведь ты такая… лапочка». Саша только фыркнула. Подобной логики она не понимала. И что, если лапочка? Таскаться по кустам с кем попало? Да, она себя любила и берегла. Для того, кому будет действительно нужна. И она его нашла.

Знала бы Сашенька, что говоря эти слова, она как раз это и делала – таскалась по кустам с кем попало! Знала бы, что Лёва её предаст и забудет!..

Но не знала. Впереди была целая недели любви, бурной и, как Сашеньке казалось, – настоящей.

Искусанные комарами и мошкарой в первую, «лесную» ночь, влюблённые решили не повторять ошибок, и следующей ночью спали уже в клубе, закрывшись в каморке со швабрами и прочим уборочным инвентарём. На пол они кинули матрац – и были счастливы. Правда, утром Саше пришлось встать на полчаса раньше, чтобы прошмыгнуть в общагу и разделить трудовую участь уже со своими, «общаговскими». К своим под утро Саша возвращалась всю неделю, какие-то формальности соблюдать влюблённые всё же пытались. Проснуться на полчаса раньше – не такая уж запредельная плата за настоящее чувство.

Лёва сам заикнулся о женитьбе.

– Но нам ведь ещё учиться и учиться, – задумчиво проговорила Саша.

– Ну так что? Женатые не могут учиться?

– Могут, – улыбнулась Саша. Она никогда не слышала, чтобы в учебных заведениях запрещали заключать браки.

Первым звоночком было предупреждение Аллы Строковой – с ней Сашенька не то чтобы подружилась, но общалась больше, чем с другими. Алла сказала, что на ночь глядя по этажу ходил руководитель группы Тимошин и искал её, Сашу. Он был зол и бормотал что-то угрожающее, мол, не потерпит «блуда у него под носом».

Саше сразу подумалось, что кто-то настучал. Претендентов на эту роль было более чем достаточно. У влюблённых всегда есть завистники, и совсем не все одобряли эти «каморочные ночёвки».

На некоторое время всё затихло. Днём уже довольно привычно работалось, а ночью любилось. Парочка строила планы, в которых хватало места и учёбе и семье, и узнавала друг друга всё лучше.

Оказывается, лук Лёве сделал отец, сложным образом обработав трубу ПВХ, а узоры на ней – мамина работа.

– Да они у тебя умельцы, – подхватила Саша. – Вот бы поскорее с ними познакомиться!

– Мама и есть умелец. Она художник-оформитель. А папа – рентгенолог, но он тоже на все руки мастер, – с явственной гордостью в голосе пояснил влюблённый «лучник». Трудно было не заметить, что родители для него – авторитет.

Познакомиться с ними пришлось совсем не так, как планировалось…

В один непрекрасный вечер Тимошин буквально ворвался в каморку к парочке. Время для его появления было самым неподходящим – парочка, что называется, made love: Саша была сверху, и это был огонь. Лёва уже не раз предполагал, что она такая темпераментная потому что смуглая.

– Вот она где! Мусина! Вот оно всё и прояснилось, – с каким-то даже довольным видом заявил Тимошин. – И не стыдно! – добавил он чуть ли не радостно.

Саша ловко вскочила на ноги и, в один момент напялив шорты, высказала Тимошину всё, что она о нём думает. И что он поседел, а так и не поумнел, и что ему тоже хочется да не можется, и что это как раз ему должно быть стыдно – много чего.

Тимошин, который был не только гистологом, но и заместителем директора по воспитательной работе, в свою очередь пообещал, что учиться в этом вузе она будет только через его остывший труп. Этим убедительным обещанием он закончил своё воспитательное вторжение, но увы, это было финалом не только вторжения, но и красивой любовной истории двух молодых и красивых людей, Сашеньки Мусиной и Левы-«лучника» (фамилия у него была довольно дурацкая, и Саша, помнится, смеялась, когда её узнала – Куробеда).

– Зря ты на него так, – подал голос Лёва, когда Тимошин отчалил.

– А как? Может, вообще пусть бы стоял и смотрел, как и чем мы тут занимаемся?

– Зря…

На следующий день приехала Лёвина мама и, просто за ручку забрав с полей, увезла его с собой.

«Общаговские» и «клубные» последние пару дней работали на одном поле, и Саша всё это видела, но издалека. Подойти постеснялась.

Она всё ждала, что Лёва позовёт её сам, но он не позвал. Потом надеялась, что он и его мама будут ждать её в клубе, но и этого не было. А было всё совсем грустно и так, как Саша никак уж не ожидала.

Саша доработала в Масловке до конца трудовой смены, т.е. ещё целую неделю, но Тимошин действительно добился её отчисления, и на учёбу она уже не вышла. Приходила в институт только чтобы поговорить с Лёвой. Тот шарахался от неё как от малознакомой, у которой занял денег, а теперь нечем отдавать. У него даже взгляд стал другим, каким-то мимоскользящим и ненастоящим. Лживым.