Глава 14: Тяжелая вода

Мы выскочили из деформирующейся детской в ту самую секунду, когда потолочный плинтус над нашими головами с сухим, костяным хрустом лопнул пополам. Из образовавшейся щели не посыпалась штукатурка. Оттуда потянулись густые, влажные серые волокна, жадно нащупывая пустоту сжавшейся комнаты. Рэй вылетел в коридор первым, его когти скребли по паркету, оставляя глубокие, уродливые борозды. Я захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, тяжело и прерывисто дыша.

Прямо передо мной, в конце укоротившегося коридора, стоял Артур.

Он вышел из своего кабинета — вернее, из того пространства, которое теперь заменяло ему кабинет. В его руках был поднос, на котором стоял высокий прозрачный стакан, наполненный чистой, на первый взгляд, водой, и лежала новая порция лекарств. Он двигался ко мне своей обычной, пугающе плавной походкой, но теперь его силуэт казался еще более вытянутым, а плечи — неестественно узкими.

— Ты снова блуждаешь по дому без моего разрешения, Рита, — его голос разлился по коридору ровным, убаюкивающим потоком. — И ты снова не одна. Ты таскаешь за собой тень своего безумия.

Рэй, стоявший у моих ног, мгновенно припал к полу. Его уши плотно прижались к голове, губы поползли вверх, обнажая белые клыки, а из груди вырвался низкий, вибрирующий, утробный рык. Он рычал на Артура открыто, впервые за всё время, и этот звук заставил стены дома мелко задрожать. Пес защищал меня. Он понимал, что маска идеального мужа окончательно дала трещину.

Артур остановился в двух шагах от нас. Он даже не взглянул на собаку, словно для него пса просто не существовало в этой системе координат. Его огромные черные глаза, поглотившие остатки радужки, зафиксировались на моем лице.

— Доктор Хэррис скорректировал терапию, — Артур протянул мне стакан. — Пей, Рита. Это стабилизирует твой синаптический фон. Это уберет лишние шумы в твоей голове.

Я медленно протянула дрожащую руку и взяла стакан за стеклянные края. В ту же секунду мои пальцы едва не разжались от неожиданности. Стакан с прозрачной жидкостью весил так, словно его до краев наполнили расплавленным свинцом или чугуном. Мое запястье судорожно напряглось, удерживая эту невероятную, противоестественную тяжесть. Вода внутри стакана не колыхалась. Она оставалась идеально гладкой, мертвой, словно застывшее стекло. Это вещество было слишком плотным для нашего мира. Это была концентрированная доза того самого серого небытия, призванная окончательно залить мой угасающий разум.

— Я не хочу пить это, Артур, — тихо, но твердо сказала я, медленно опуская руку. Тяжелый стакан тянул мои плечи вниз, к полу.

— У тебя нет выбора, родная, — на его губах снова появилась эта безупречная, любящая улыбка, но глаза оставались мертвыми черными безднами. — Если ты не примешь лекарство, я не смогу удерживать периметр. Дом распадется. И ты останешься один на один с тем, что находится там, за окнами. Ты не выдержишь этой пустоты. Пей.

Рэй рядом со мной зарычал еще громче, и в этот момент на деревянных досках пола вокруг лап пса начали проступать темные, влажные пятна. Его живое тепло, его ярость прожигали фальшивую структуру коридора. Дом затрещал, и полосатые обои на стенах начали медленно, словно под воздействием невидимого пламени, потихоньку обугливаться и осыпаться серой золой.

Я крепче сжала рукоять ножа под кардиганом другой рукой. Время уговоров и пряток закончилось. Мы стояли в сужающемся коридоре, и тяжелая, свинцовая вода в моем стакане была последним предупреждением перед тем, как этот фальшивый мир рухнет окончательно.

Глава 15: Осколки чужого времени

Тяжесть стакана, который я держала в онемевшей руке, продолжала нарастать с каждой секунду. Прозрачная, идеально гладкая жидкость внутри стеклянных стенок весила уже не как кусок свинца, а как монолитный базальтовый камень. Мое запястье судорожно свело судорогой, суставы пальцев побелели от неестественного напряжения, а сухожилия на руке натянулись так сильно, что готовы были лопнуть с сухим треском. Вода внутри не колыхалась, не шла рябью от моей дрожи — она оставалась неподвижной, мертвой, словно застывший оптический клей.

Артур стоял в двух шагах от меня. Его высокая, перекошенная фигура замерла в укоротившемся коридоре, и от него веяло таким сильным, удушающим холодом, что мое дыхание срывалось на рваные, хриплые выдохи, оставляя в воздухе едва заметные серые хлопья пара.

— Ну же, Рита, — его голос лился ровно, без единой человеческой интонации, словно звук шел не из его гортани, а транслировался из пустых углов этого сжимающегося дома. — Пей. Это последний сеанс стабилизации. Доктор Хэррис не сможет помочь тебе, если ты продолжишь впускать в систему этот чужеродный шум. Твой мозг разрушается без капсул.

Он протянул свою длинную, бледную руку, намереваясь насильно поднести стакан к моим губам. Его пальцы, лишенные естественных складок и ногтевых лунок, медленно приближались.

Рэй у моих ног выдал такой оглушительный, яростный рык, что тонкие полосатые обои на стенах коридора лопнули сразу в нескольких местах. Под лапами пса паркет уже не просто темнел — древесина обугливалась, превращаясь в вязкую, кипящую серую ртуть, которая с тихим шипением проедала перекрытия второго этажа. Живая природа собаки, ее ярость и тепло разрушали этот фальшивый мир.

В этот момент внутри меня что-то окончательно сломалось. Страх, который удушал меня все эти недели, выгорел, оставив после себя лишь чистую, ледяную ненависть к существу, стоявшему передо мной.

Я не стала пить. Я со всей силы, на какую была способна моя сведенная судорогой рука, швырнула этот невероятно тяжелый стакан не в лицо Артуру, а прямо под ноги — туда, где паркет уже превращался в серую жижу.

То, что произошло дальше, не поддавалось законам земной физики.

Стакан не разбился с привычным звоном. Свинцовая вода, коснувшись пола, сработала как кумулятивный заряд. Раздался глухой, утробный взрыв, который заставил весь дом содрогнуться от фундамента до крыши. Но это был взрыв не огня, а пустоты. Прозрачная жидкость мгновенно расширилась, превращаясь в воронку абсолютного черного небытия, которая начала жадно втягивать в себя фальшивые дубовые доски, стены и сам воздух.

Пол под моими ногами провалился.

Я вскрикнула, теряя опору, и полетела вниз, в темноту первого этажа. Но я падала не одна — вместе со мной в этот прорыв рухнул Рэй. В падении я успела мертвой хваткой вцепиться пальцами в его густую, жесткую шерсть. Мы летели сквозь слои ломающихся декораций: мимо нас проносились обрывки обоев, куски несуществующих балок, блеклые полосы и серые, влажные волокна грибницы, которые с сухим треском лопались от нашего веса.

Удар о пол первого этажа вышел на удивление не больно — мы приземлились на гору старых, полуистлевших картонных коробок в кладовой под лестницей. Фонарик на моем телефоне, который лежал в кармане, самопроизвольно включился, прорезая плотную, пыльную темноту узким желтым лучом.

Я тяжело закашлялась, глотая стерильную, сухую пыль. Рэй был рядом — он тяжело дышал, его бок ритмично вздымался, а янтарные глаза испуганно метались по сторонам. Но он был цел.

Сверху, из пробитого потолка кладовой, медленно капала густая, серая ртуть, с шипением растворяя картонные коробки вокруг нас. Гул из подвала, до этого бывший лишь фоном, теперь превратился в сплошной, оглушительный рокот, от которого вибрировали сами кости моего черепа.

Я попыталась подняться, опираясь рукой о пол, и мои пальцы наткнулись на что-то твердое, угловатое, скрытое под слоем старых курток. Это был не радиоприемник — тот расплавился у меня на глазах несколько дней назад. Это была старая, потемневшая от сырости картонная обувная коробка, которую взрыв на втором этаже выбросил из глубины завала.

Дрожащими руками, подсвечивая себе экраном телефона, я сорвала крышку. Внутри лежали старые вещи, которые Артур никогда мне не показывал. Там были мои старые наручные часы с разбитым стеклом — их стрелки стояли намертво, и это были не те три секунды ложного доктора Хэрриса. Там лежала связка старых ключей — настоящих, ржавых, без серебряного брелока.

Но мое внимание привлек небольшой пластиковый прямоугольник. Старая аудиокассета с полуразрушенной магнитной лентой, на которой маркером было коряво написано: «Рита. Запись разговора перед выездом».

В углу кладовой, среди хлама, сиротливо стоял старый магнитофон — пыльный, с механическими кнопками, которые нужно было нажимать с усилием. Я поняла, что это мой последний шанс услышать настоящую реальность до того, как Артур спустится сюда и сотрет эту коробку вместе с нами.

Я вставила кассету в слот, до упора вдавила пластиковую кнопку «Play».

Магнитофон издал тяжелый, натужный скрип. Пленка закрутилась, и из динамика, пробиваясь сквозь страшный, грязный шторм аналоговых помех, донеслись голоса. Это были наши голоса. Мой и Артура. Но они звучали совершенно иначе. В них не было этой пугающей, манекенной вежливости. Они были живыми. Сломленными. Испуганными.

— ...Артур, останови машину! Пожалуйста, прекрати! — кричал мой собственный голос из динамика, и в нем было столько подлинного, животного отчаяния, что я невольно сжала кулаки. — Ты сошел с ума! То, что ты делаешь в своей лаборатории — это преступление! Ты не можешь проводить этот эксперимент на мне!

— Рита, замолчи! — голос Артура на записи сорвался на яростный, хриплый крик. В нем не было и следа того бархатистого, убаюкивающего баритона, к которому я привыкла в этом доме. — Ты ничего не понимаешь! Твой мозг угасает! Если я не подключу тебя к синаптическому ядру, от твоей личности через неделю ничего не останется! Я спасаю тебя! Я строю для тебя безопасный периметр!

— Это не спасение, Артур! Это тюрьма! Ты стираешь мою жизнь! — кричала я на записи. — Посмотри на приборы, пульс падает... Артур, тормози, впереди грузовик!..

На этом моменте запись прервалась оглушительным, страшным звуком скрежета ломающегося металла, визгом тормозов и долгим, протяжным писком медицинского монитора — точно таким же, какой я слышала из радиоприемника и ноутбука. Прямая линия.

А затем сквозь этот писк на кассете донесся тихий, плачущий, абсолютно человеческий шепот Артура:— Нет... нет... Рита, дыши... Я соберу этот мир заново. Я пропишу каждую комнату. Я не отпущу тебя в эту пустоту...

Пленку в магнитофоне внезапно зажевало с сухим, трескучим звуком. Прибор задымился, и из его щелей поползла знакомая серая жижа, уничтожая последнюю улику.

Я сидела на полу кладовой, а по моим щекам текли горячие, соленые слезы. Настоящие слезы. Читатель, который следил за идеальным, пугающим Артуром все эти главы, теперь видел изнанку его чудовищной, эгоистичной любви. Он не был просто мистическим монстром или хладнокровным убийцей. Он был безумным ученым, который запер мою угасающую душу в этой карманной реальности, чтобы не оставаться одному в пустом мире. Но его любовь была удушающей, она стирала меня, превращая в послушную куклу.

— Рита, — тяжелый, знакомый голос раздался прямо над пробитым потолком кладовой.

Я подняла голову. В проломе, окруженный сизым дымом и свисающими нитями грибницы, стоял Артур. Его лицо больше не улыбалось. Оно было абсолютно серым, а из его левой глазницы медленно вытекала струйка прозрачного кухонного сока.

— Ты сломала геометрию, — тихо сказал он. — Ты уничтожила пятнадцать процентов кода этого сектора. Теперь мне придется стереть этот этаж целиком вместе с твоей собакой. Выходи.

Рэй прижался ко мне, и я почувствовала, как его крупное тело дрожит. Я крепче сжала кухонный нож, спрятанный под кардиганом. Мы находились на самом дне разрушающегося дома, где правила игры были стерты вместе с паркетом.