ГЛАВА 2. НЕЙЛОНОВЫЙ ЩИТ

Шаги в коридоре звучали ровно, размеренно и неотвратимо. В этой пугающей неторопливости крылась леденящая душу уверенность хищника, который точно знает, что его жертва надежно заперта в клетке. Каждый глухой удар тяжелой подошвы о рассохшуюся лиственницу старых половиц отзывался в висках Вероники резким, болезненным стуком. Звук нарастал, пробиваясь сквозь яростный вой мартовского шторма за окном. До её двери оставалось не больше двадцати метров. Десять секунд. Пятнадцать, если тот, кто шел в предрассветной темноте, решит остановиться у старинного зеркала в холле первого этажа.

Паника едва не ослепила её, сковывая легкие и лишая возможности дышать. Вероника стояла посреди номера, тяжело дыша, и её правая рука, испачканная липким ядом, крупно дрожала. Левым локтем она судорожно прижимала к боку свою кожаную сумочку, пальцы лихорадочно терзали заклинивший замок-молнию. Тонкие металлические зубцы заели, намертво зажевав кусок внутренней шелковой подкладки. Сорвав ногти до крови и не чувствуя физической боли от избытка адреналина, Вероника с силой рванула кожу в стороны. Сумочка с противным треском раскрылась, и на паркет веером посыпалось её содержимое: мелкая косметика, документы, блистеры с фенобарбиталом и маленькие швейные ножницы в никелированном чехле.

Она упала на колени, едва не коснувшись колена мертвеца, схватила ножницы и в три широких, бесшумных шага оказалась у деревянной вешалки у входа. Там одиноко висела её старая, заношенная осенняя куртка.

Эта вещь была её личным, невидимым щитом. Дешевый, потертый серый нейлон, купленный на грязном привокзальном рынке много лет назад, когда она еще не была лощеным столичным адвокатом Леоновой, а оставалась лишь испуганной, голодной девчонкой, пытающейся зацепиться за жизнь в жестоком мегаполисе. Куртка давно потеряла презентабельный вид, но Вероника категорически отказалась оставлять её вчера вечером внизу, в общем гардеробе отеля. Старая уличная привычка всегда держать свою верхнюю одежду при себе — привычка из прошлой, бедной жизни — сейчас спасала ей свободу.

Острые кончики ножниц с тихим, противным хрустом вонзились во внутренний шов глубокого бокового кармана куртки. Девушка действовала лихорадочно, но её мозг, привыкший мгновенно ориентироваться в судах под жесточайшим прессингом прокуроров, выдавал четкие, холодные инструкции. Нельзя резать внешнюю ткань. Нельзя портить фасад куртки. Любое внешнее повреждение сразу привлечет внимание следователя. Нужно аккуратно распороть только внутренний нейлоновый стык, там, где ткань кармана крепилась к толстому слою синтепона.

Черные капроновые нитки поддались с тихим треском. Нейлон разошелся под лезвием, обнажив серые, плотные и грязноватые пласты утеплителя. В полумраке прихожей образовалась узкая, темная щель, ведущая в самую глубь одежды.

Вероника метнулась обратно к плинтусу, стараясь не смотреть на застывшую синюю маску лица Громова, и схватила тяжелый углепластиковый шприц-пистолет. Прибор пах горьким миндалем так сильно, что у неё перехватило дыхание и к горлу подступил тошнотворный ком. Липкий сероватый раствор с иглы попал ей на обнаженную кожу пальцев, и ладонь в ту же секунду отозвалась странным, онемевшим покалыванием. Редкий растительный токсин действовал мгновенно, впитываясь даже через поры кожи. Если бы доза на её руках была чуть больше, она бы уже лежала рядом с Громовым.

Дрожащими руками она засунула шприц глубоко внутрь кармана, продвигая его тонкими пальцами к самому низу куртки, под тяжелые, спрессованные пласты синтепона. Углепластиковый корпус должен был лечь строго горизонтально, вдоль подола, чтобы при обычном прощупывании или если кто-то из постояльцев просто решит вскользь осмотреть её одежду, прибор не выделялся, не бугрился и не стучал по деревянным пуговицам. Она затолкнула туда же осколки разбитой ампулы с уцелевшим краем этикетки и остатками серийного номера. Стекло тихо, глухо хрустнуло внутри утеплителя, смешиваясь с волокнами синтепона. Запах миндаля мгновенно впитался в старую ткань, но нейлон задерживал его внутри, не давая аромату вырваться наружу.

— Быстрее… Господи, быстрее… — сухими губами шептала она, бросая дикие взгляды на дверь.

Шаги в коридоре внезапно прекратились. Они остановились прямо за массивной дубовой дверью её люкса. В наступившей зловещей тишине номера, сквозь которую пробивался лишь далекий гул шторма, послышалось тяжелое, прерывистое вздох человека, стоявшего на пороге. Кто бы это ни был, он стоял там и чего-то ждал.

Вероника выдернула из воротника куртки старую английскую булавку — она всегда носила её там, скрытую под лацканом, как глупый талисман «на удачу» в сложных судебных процессах. Времени искать иголку с ниткой не было. Срывая ногти и пачкая серый нейлон липкими следами с пальцев, она начала стягивать края разрезанной подкладки булавкой, тщательно подворачивая порванные нитки внутрь кармана. Один стежок, второй, третий. Металл булавки с тихим, скрипучим звуком протыкал плотную нейлоновую ткань. Зафиксировав замок булавки, она вывернула карман обратно и резко, одним движением натянула куртку на себя, застегнув металлическую молнию до самого подбородка.

Внешне куртка выглядела абсолютно целой, как и минуту назад. Лишь левый бок у самых ребер стал чуть плотнее. Шприц-пистолет лег идеально, повторяя контуры её тела и совершенно не мешая движениям. Нейлоновый щит был достроен.

В этот же миг в массивную дубовую дверь люкса коротко, властно и оглушительно громко постучали три раза. От этого резкого звука тяжелая железная задвижка, вогнанная в паз изнутри комнаты, тихо и жалобно звякнула в своем металлическом гнезде.

— Вероника Николаевна? Вы проснулись? — раздался из-за двери глубокий, бархатистый и пугающе спокойный мужской голос.

Это был Олег. Администратор отеля «Старый маяк». Тот самый мужчина с тяжелым, мертвым взглядом подо льдом, который вчера вечером встретил их у ворот без единой эмоции на лице, словно принимал постояльцев не в отель, а в морг.

Вероника замерла у вешалки, боясь сделать даже мимолетный вздох. Сердце колотилось так сильно, что ей казалось, Олег слышит его стук сквозь толстую дубовую древесину. Самое страшное было в другом: её правый ослепительно белый шелковый манжет блузки, густо пропитанный ядом, всё еще частично торчал из-под рукава куртки. Если Олег зайдет в номер прямо сейчас — он почувствует этот удушливый, сладковатый запах миндаля за долю секунды. Этот запах выдаст её с потрохами без всяких обысков.

Она лихорадочно, судорожным движением заправила манжет глубоко под засаленный рукав нейлоновой куртки, плотно прижала правую руку к боку и, постаравшись придать своему голосу привычную, холодную адвокатскую жесткость, уверенно крикнула в сторону запертой двери:

— Да, Олег. Я проснулась. Минуту, я только одеваюсь.

— Откройте, пожалуйста, — незамедлительно ответил голос из коридора, и в его ровной интонации Веронике послышалась едва заметная, зловещая и торжествующая усмешка. — У нас возникли серьезные проблемы с центральным генератором, отель обесточен. И... кажется, ваш высокопоставленный клиент, господин Громов, упорно не отвечает на звонки из холла. Мне нужно лично убедиться, что в вашем номере всё в порядке. И что господин чиновник просто крепко спит.Вероника медленно, со страхом обернулась и в последний раз посмотрела на велюровое кресло. Синий, застывший в беззвучном предсмертном крике труп Артура Громова по-прежнему сидел у камина, уставившись на неё своими мертвыми, стеклянными глазами. А тяжелый железный засов двери, наглухо запертый изнутри её собственными руками, отделял её от человека, который, возможно, прямо сейчас стоял за порогом и с улыбкой палача ждал её неминуемого падения. Она сделала глубокий вдох, подошла к двери и положила ладонь на холодный металл задвижки. Игра на выживание официально началась.