Глава 3. Я устала, я ухожу

– Ты что делаешь? – ахнула свекровь, когда Эсмигюль поймала ее руку в воздухе.

– Защищаюсь, – ровно ответила келин, хотя внутри бушевал ураган и тело дрожало от страха. Никогда Юлтуз не позволяла себе такого, а тут, похоже, из ума выжила. Женщина вырвала запястье из тисков и посмотрела на невестку со злостью.

– Позор! Какой позор! Вот ты и показала свое истинное лицо, Эсмигюль!

Эсмигюль сразу подумала, что кто-то из торговцев донес. Вряд ли Имран сам об этом рассказал. Она всегда выгораживала среднего сына, потому что любила его больше других. Даже когда он по глупости связался с другом, отдал ему все деньги на “бизнес” и попал по— крупному, Юлтуз все равно встала на сторону Имрана, обвинив во всех грехах того, кто его в это втянул. А то, что Имран взял предоплату со знакомых, которым пообещал машины из Америки и остался им должен, никого не волновало. Так он лишился двухкомнатной квартиры, которую родители подарили ему на свадьбу. Эсмигюль, как и подобает восточной келин последовала за ним с двумя детьми. Им на тот момент только исполнился год. И за эти двенадцать месяцев материнства она вымоталась настолько, что была согласна жить со свекрами – может, станет хоть чуточку легче. Не стало. В доме царили свои порядки, а Юлтуз, получив в распоряжение неработающую невестку, решила поступить с ней так, как когда-то поступила с ней ее свекровь. Готовь на всех, убирай двухэтажный дом, встречай многочисленных гостей и будь благодарна, что тебя с детьми приютили. И Эсмигюль готовила, убирала, встреча гостей и…нет— нет да просила мужа съехать на квартиру. Он сначала обещал: потерпи годик, встану снова на ноги и снимем жилье. И год растянулся еще на три года. Все переживания Эсми хранила внутри, потому что ее, как и миллион восточных девочек, так воспитали с детства: попадая в семью мужа, ты становишься ее частью, живя с его родителями, ты уважаешь и почитаешь их, делаешь то, что попросят, занимаешься хозяйством. А еще не выносишь сор из избы и не жалуешься маме с папой, потому что брак – это святое.

Только Эсми было уже тяжело молчать. Нет— нет да проскальзывали замечания свекрови, что дети слишком шумные, везде бегают, почему-то часто болеют – может, это мать за ними плохо смотрит. А как им не болеть, если они ходят в детский сад и приносят оттуда вирусы? А то, что бегают и шумят – так они просто дети. Здоровые, нормальные дети. Ко всему, Юлтуз стала попрекать Эсми тем, что она сидит дома, пока Имран работает, чтобы содержать всю семью.

“Вот я в твои годы на барахолку пошла, чтобы всех прокормить. В 90— х только благодаря ей выжили и поднялись. А ты без дела сидишь. Зачем тогда училась?”, – твердила свекровь.

Эсми бы с радостью убежала на работу, да только без опыта ее не брали, а после декрета она чувствовала себя глупой и отставшей. Но у Эсмигюль был другой дар: она прекрасно готовила и все в ее руках спорилось, всё получалось вкусным. А те, кто пробовал ее самсу, манты, лагман, всегда говорили по-уйгурски, что у нее “сладкие руки”. Эсмигюль начала делать выпечку для многочисленных уйгурских мероприятий: свадеб, поминок, “праздников колыбели”. После два магазина стали заказывать у нее самсу и каждое утро она вставала в половине пятого, чтобы успеть все приготовить и не мозолить глаза свекрови на кухне. Благо, ее выручала большая круглая чудо— печка – подарок мамы на восьмое марта.

И все равно в глазах Юлтуз Эсмигюль была не достойна ее сына. А теперь еще и опозорила.

– Откуда вы знаете? Имран сказал?

Она удивилась, что голос звучал ровно, без надрыва. Однако все просто: после эмоционального всплеска она была опустошена, разбита и сил уже не осталось.

– Нет Имрана. Мне прислали видео, как ты кричишь на глазах у толпы! Ты с ума сошла? Все, кто меня там знает, теперь смеются. Ты знаешь, что его сейчас начнут показывать друг другу. Ты опозорила себя, своего мужа, меня!

Эсми прикрыла веки и вцепилась в перила. Голова кружилась, резко затошнило. Она вспомнила, как муж крикнул кому-то убирать камеру. Это было уже после того, как она ударила его любовницу или после?

– Если вы все видели, то поняли, наверное, что Имран изменил мне. Он делал это в вашем бутике. В примерочной. С вашей продавщицей, которую вы так хвалили.

Губы свекрови задрожали и презрительно искривились. Она побледнела, но отнюдь не из— за правды (и так уже увидела вертихвостку в одном бюстгальтере), а от того, что у невестки прорезался голос, но при этом она была совершенно спокойна.

– Даже если так, – неожиданно заявила она, – кто дал тебе право так себя вести? Ругаться с мужем на глазах толпы? Где твое воспитание? Нет его, нет! – сокрушалась Юлтуз, размахивая руками.

– Вы себя сейчас слышите? – покачала головой Эсми и коснулась рукой лба. – Вы считаете, я должна была молчать после того, что увидела? А я видела их своими глазами. Слышала, как он её…

– Хватит! – заткнула свою келин Юлтуз и в это время дверь в дом открылась, а на пороге стоял злой Имран.

– Приехала все— таки, – усмехнулся и бросил ключи от машины на высокую тумбу в холле.

– Я за вещами.

– Уходишь? – спросил он, спрятав руки в карманы брюк. Он смотрел на жену снизу вверх, так как она стояла на лестнице. Они буравили друг друга взглядами, пока Эсми не подтвердила:

– Ухожу. Устала. Дети будут жить со мной, – предупредила она, понимая, что они-то ему не интересны. Он редко проводил с ними время и они уже привыкли к тому, что папа есть, но он всегда на работе.

– И куда ты с ними пойдешь?

– Куда угодно, только бы подальше от тебя. Ты пахнешь дешевыми духами своей шлюхи. Меня от тебя тошнит.

– А меня тошнит от твоего вечно недовольного лица. Поэтому – иди. Только даже если ты уйдешь, кому ты нужна с двумя детьми?

– Ну тебе, как я вижу, ни я ни родные дети больше не нужны, раз ты уже в открытую трахаешь шлюху.

– Эсмигюль! – громко ахнула свекровь. – Что за язык у тебя дурной! Не мудрая ты, не мудрая!

– Мудрость – по— вашему терпеть измены мужа? – повернув голову, она с вызовом посмотрела на свекровь. – Спасибо, но нет. И ваше отношение у меня уже вот где, – она поднесла ребро ладони к горлу.

– Ах ты…

– Апа, мы сами разберемся, – пресек мать Имран.

– Разобрались уже, – Юлтуз и не думала уходить, наоборот, ей хотелось высказаться, – Теперь весь “жут” (уйг.– община по национальному признаку)* будет говорить, какая у меня сноха невоспитанная, – притворно заплакав без слез, она схватилась за сердце. – Какой позор! Имран, ну что ты стоишь? Не видишь, мне плохо? У меня давление!

Вздохнув и метнув на жену последний красноречивый взгляд, мужчина подошел к матери, взял ее под руку и отвел на диван. Эсми все еще стояла на лестнице и слышала причитания свекрови:

– Говорила тебе, рано ты женился, рано! Надо было еще походить, погулять, посмотреть. Нет, ты же не хотел слушать, купился на ее красоту! А теперь смотри – молодость прошла, красота увяла, гонор появился – слова не скажи! Я ей одно слово – она мне десять. Я ей одно – она мне десять.

– Я вас понял, апа, – мрачно выдавил Имран.

– И проблемы у тебя все пошли, когда она появилась. Потому что ей только одно надо было: деньги, деньги, деньги, квартира! Оооой, плохо мне, плохо! Вызывай скорую! – женщина легла на диванную подушку, приложила ладонь ко лбу и закатила глаза.

Эсми лишь усмехнулась: ну вот с лица Юлтуз и слетела маска, вот она и выговорилась.

СПРАВКА: Где бы ни проживали уйгуры, они создают местную общину – жут. В каждой общине выбирают главу – старосту. Он является главным организатором всех мероприятий в общине, включая ритуальные: свадьбы, обрезание, поминки и так далее.

Глава 4. Кровь за кровь

Собрала все самое необходимое в один большой чемодан. Больше получилось детских вещей на конец лета и осень, а зимние решила забрать потом. В отдельный пакет сложила любимые игрушки детей. Весь свой скарб Эсми спустила со второго этажа сама. На кухне осталась ее чудо— печка и кое— что из утвари, которую она брала для работы. Мелькнула мысль, что надо позвонить в магазины и предупредить, что завтра— послезавтра самсы не будет. А дальше она что-нибудь придумает.

Внизу никого не было, да и скорая к свекрови не приезжала. Значит,. не поднялось у нее давление. Сложив все у двери, Эсми посмотрела на тумбу, куда Имран бросил ключи, но там их не оказалось. Она посмотрела в выдвижных ящиках – пусто.

– Что ищешь?

Эсмигюль обернулась и увидела на лестнице свекровь и свекра. Она смотрела недобро, он насупившись. Эсми думала, что у них вроде хорошие отношения: внуков он любил, еду ее хвалил, был немного отшельником. В девяностых и нулевых работал дальнобойщиком, потом ездил с женой за товаром в Китай и Турцию. Юлтуз всегда кичилась тем, что без нее он бы пропал.

– Ключи от машины.

– Имран уехал на ней, – заявила свекровь. – И с чего ты взяла, что можешь ее взять?

Глаза Эсми вспыхнули, губы сжались.

– Это наша машина, мои родители дарили деньги, чтобы мы купили ее после того, как Имран всё продал.

– Она оформлена на Имрана, – Юлтуз и об этом знала. – Значит, это его машина.

Свекор махнул рукой и снова поднялся на второй этаж. Эсмигюль смотрела на Юлтуз не моргая. Удивительно, как они еще продержались три года под одной крышей. Не успела она войти в этот дом, как свекровь ей сказала, что отныне кухня и быт – ее зона ответственности. Эсми, которой с детства были привиты традиционные ценности, это понимала, но в итоге сама себя загнала. И вот итог.

– Хорошо, я позвоню брату, – ответила она сухо, отвернулась от свекрови и набрала Равиля. Для Сони он был сводным, для Эсми – двоюродным. Все они росли вместе и были близки.

– М— да, Эсмигюль, – с нажимом произнесла Юлтуз. – Ошиблись мы в тебе, ошиблись.

Невестка подняла глаза на свекровь и сухо ответила:

– Не вы меня выбирали, чтобы ошибиться.

Юлтуз блеснула яростным взглядом и оставила слова келин без комментариев.

***

Эсми вынесла все вещи, в том числе и ручную чудо— печку и свой инвентарь во двор и поставила у калитки, чтобы сразу запрыгнуть в машину и сбежать, как сказала Софья “из этого гадюшника”. Каково же было удивление, когда Равиль приехал не один, а с отцом – старшим братом папы Эсмигюль. Еще и Соню с собой прихватили.

– Чон дада? (уйг. чон – старший, дада – папа; родной дядя старший по возрасту родителей) – опешила Эсми.

– Я, – хмуро отозвался седой мужчина. – Постойте здесь, мы в дом, – не сказал, отрезал.

Эсми лишь вздохнула. Зная характер дяди, она понимала, что сейчас будет.

Свекровь, увидев нежданных гостей, вся встрепенулась, но по обычаям приняла всех и выдавила улыбку. Дильшат был старше и Юлтуз, и ее мужа, потому они почтительно называли его “ака” и пригласили за стол. Старший сын пошел с ним, а девочки остались во дворе, так как Эсми сказала, что ноги ее в этом доме больше не будет.

– Мы Эсмигюль не выгоняли, – принялась оправдываться хозяйка. – Она сама собрала вещи и сказала, что уходит.

– После того, что сделал ваш сын, – спокойно уточнил дядя Дильшат, хотя лицо его выражало другие эмоции.

– А вы, ака, считаете, что Эсмигюль поступила правильно, как жена? Вы видели, что она сделала? Не видели? А я вам сейчас покажу.

Юлтуз вытащила из кармана платья телефон, прищурилась, поводила пальцем по экрану и протянула смартфон Дильшату. Равиль покосился на экран и выражение его лица постепенно менялось, становясь мрачным и брезгливым. Из динамика доносились крики, ругань, голоса девицы, Эсмигюль и Имрана. Дядя сжал телефон до побелевших костяшек и как только видео закончилось он положил мобильный на стол и пальцами подвинул его к середине стола.

– Вот видите, что ваша Эсмигюль сделала? Она опозорила всю семью! На весь “жут”! Как мне теперь смотреть в глаза людям, – запричитала Юлтуз и выдавила из себя скупую слезу.

– Наша Эсмигюль вас опозорила? – процедила Дильшат и Равиль от тона отца тут же сел ровно и расправил плечи. – Ваш сын изменял моей племяннице, которая мне, как дочь. Не постеснялся и сделал это прямо в магазине! Где его воспитание? Где его голова была в этот момент? И после этого моя Эсмигюль вас опозорила на весь “жут”?

– Имран поклялся, что ничего не было. Эсмигюль ворвалась в магазин и устроила скандал.

Дядя недобро засмеялся и покачал головой.

– А продавщицы в вашем магазине всегда в одном белье ходят, как эта? – он бросил взгляд на смартфон Юлтуз. – Дресс— код у вас что ли такой? Тогда неудивительно, что ваш сын свое хозяйство в штанах не удержал.

Свекровь лишилась дара речи. Возмущенная и задетая, она глотала ртом воздух, заламывала руки и вопрошала:

– Да как вы…Да как вы смеете в моем доме?

– Успокойся уже, – буркнул ее муж, который все это время сидел молча. – Дай ей уже спокойно уйти.

– Мы забираем Эсмигюль и детей, – встав из— за стола пробасил дядя. – И с машиной мы тоже что-нибудь решим. Выход сами найдем.

Когда мужчины вышли во двор, девочки уже успели все загрузить. Эсми стояла растерянная и неживая. Подойдя к дяде она спросила:

– Что там?

Он по отечески обнял ее и ответил:

– Нормально все, не переживай. Пока родители не вернулись, поживешь у нас.

Эсми заплакала на дядином плече, а когда отстранилась и вытерла мокрую щеку, увидела, как в окне дома приподнялась плотная занавеска. Юлтуз властно взирала на нее, одновременно ликуя, что избавилась от нежеланной невестки и злясь на ее дядю, поставившего ее на место.

Они только отъехали от дома и еще не свернули направо, к большой дороге, как Равиль, посмотрев в зеркало заднего вида, хмыкнул:

– О, Эсми, твоя машина.

Эсмигюль посмотрела назад и увидела свой небесно-голубой Субарик. От досады и обиды поджала губы, пообещав себе, что все равно его заберет.

– Рава! Рава! Останови машину! – крикнула Софья, отчего брат резко затормозил.

– Сонька блин! – выругался Равиль.