Глава 6

– Здорова, – сумрачно поприветствовал меня Фёдор.

– И тебе не хворать, – откликнулся я. – Что, как?

– Да так, – Рыжов пожал плечами. – Я… спасибо зашёл сказать, за всё.

– Спасибо? – я удивился, благодарность звучала искренне, без иронии и скрытой обиды.

– За Блохинцева, если бы не ты, мама бы… В общем, спасибо, что свёл с доктором. И прости за проблемы и неприятности от нашей семьи.

– Да, собственно, не за что, – я протянул Фёдору ладонь, и мы пожали друг другу руки. – Была возможность – познакомил, а если б не знал, познакомился бы и всё равно свёл бы. Безвыходных ситуаций в природе не существует, просто иногда выход там же, где и вход.

– Это как? – Фёдор, нахмурив брови, смотрел на меня в упор, пытаясь понять, что я имею в виду.

– Как, как… лобешником об косяк… Прости, – извинился я. – Неделя выдалась замороченной. Элементарно, Ватсон: не помогает один доктор, ищем другого. Чудеса, Федя, случаются, но не за большие деньги, добытые криминальным путём. Такие дела, товарищ.

Мы помолчали, думая каждый о своём. Не знаю, какие мысли бродили в голове у Рыжова, я же, чуть щурясь от яркого солнца, разглядывал пляж и прикидывал, как раскрутить Евдокию на разговор, чтобы не соскочила, и хотя бы намёками выдала какую-нибудь информацию по Кузьмичу.

Не верил я, что Сидор Кузьмич вот так просто дал себя грохнуть мужику в бейсболке. Да с его профессией у него чуйка должна быть просто за гранью возможного! Получше, чем у простого спасателя. С другой стороны, мы почти каждый день сталкиваемся если не со смертью, то со стихией, и привыкли балансировать между молотом и наковальней, чувствовать настроение моря. Потому чуйка у нас, как и интуиция, всегда при деле.

Если Прутков обычный «пиджак», кабинетный работник, то с «внутренним голосом» у него точно проблемы. Но такие, как мичман, работающие под прикрытием, да ещё под таким, что местные старожилы не в курсе, кем он является на самом деле, спинным мозгом чуют проблемы за пару суток до их появления. Не мог он позволить убить себя так банально. Тут что-то другое.

В голове мелькнула какая-то мысль, я попытался вытащить её на свет божий, но идея пугливо скрылась в недрах мозга, стоило Фёдору задать какой-то вопрос.

– Что? Извини, отвлёкся.

– Говорю, у тебя проблем из-за меня нет?

– У меня? Из-за тебя? С чего бы?

– Ну… – Рыжов пожал плечами. – Менты сильно прессуют. Если бы не Блохинцев, посадили бы. Он мне какого-то адвоката нанял, чтобы защиту вёл. Я даже не знал, что такое бывает, только в детективах про заграницу читал. Думаю, и до тебя доберутся.

– С чего бы? – хмыкнул я. – Мелкого никто не видел, наш разговор с Оксаной на аллее после погони тоже. А если и видели, ну мало ли, девушка мне понравилась, пристал к ней познакомиться. Проблема, если и возникнет, только из-за Бородатова. Он, кстати, как, ходит к вам по-прежнему? – полюбопытствовал я, вспомнив, как массажист смотрел на Ксюшу.

– Давно не было. Думаешь, проблемный?

– Да чёрт его знает. Проблемы у него с головой, это точно. Сильно борзый, быкует не по теме. Да и у доктора он не просто так, не по своей воле, – я вдруг вспомнил неожиданный откровенный разговор на кухне. – Брат у него, можно сказать, в заложниках. Кто его знает, как он себя поведёт в критической ситуации.

– Как это в заложниках? – опешил Фёдор.

Ну да, нынче то благословенное время, когда понятие терроризм, захват заложников и прочие ужасы моего времени присутствуют только на загнивающем западе. В Советском Союзе ни проституции, ни маньяков, ни прочей грязи капиталистического мира нет. Во всяком случае, так уверяет коммунистическая партия, не желая нервировать советских граждан.

Я коротко рассказал Фёдору историю Серёги Бородатова, и неожиданно задумался, чем могу помочь парню. Семья – это самый надёжный крючок, на котором человека можно держать за жабры бесконечно, заставлять делать все, что угодно до тех пор, пока у жертвы не падает планка терпения, а вместе с ней не вырастает отчаянье. Если долго давить на пружину, пружина рано или поздно вырвется из рук и долбанёт нехилой такой отдачей.

– А ты не в курсе, менты про Бородатова знают? – поинтересовался я.

– Не в курсе, – Рыжов пожал плечами и махнул рукой, призывай Ваньку, который нарисовался с двумя стеклянными бутылками в руках. Странно, вроде за квасом бегал. Через секунду я сообразил: квас-то принести пацану не в чем, разве только стаканчик в себя опрокинуть возле бочки.

Младший Рыжов нас увидел, насупился и, загребая ногами песок, медленно побрёл к вышке. Я хмыкнул, ясно-понятно, желания видеть брата рядом со мной у мальчишки нет, идёт, небось, и прикидывает: рассказал или нет нехороший дядя спасатель про историю с ножом.

Я вздохнул и сунул руку в карман: как бы ни хотелось замолчать, но такие истории лучше не замалчивать. Если ему в десять (или сколько Ваньке лет?) пришла в голову такая убийственная идея, что будет дальше? Карты, деньги, хулиганка с нападением и в результате тюрьма? Да ну к лешему.

– Держи, – я протянул Фёдору ладонь, в которой лежал складной нож.

Сталь тускло блеснула, чёрные линии жар-птицы, изображённой на плашке, обожгло жаром июльского солнца. Сувенирный ножичек знаменитого московского завода стальных изделий. В современной России коллекционеры за такой большую сумму отстёгнут.

– Откуда у тебя отцовский нож? – после короткого молчания спросил Фёдор, поднимая на меня глаза.

Я молча кивнул в сторону Ваньки, с остановками бредущего в нашу сторону.

– Не понял? – Рыжов-старший глянул на брата, потом перевёл взгляд на меня.

– Всё ты понял Федор, – вздохнул я. – Иван приходил морду мне бить. За брата.

– А нож здесь причём?

– Для смелости, наверное, – я пожал плечами. – Сам спросишь. Держи, – я всунул орудие в руку ошарашенному Рыжову. – Только не убей в воспитательных целях, ему и так несладко. Хотя нож в кармане это и не оправдывает, но попробуй с ним поговорить, как со взрослым. Дети не любят, когда их за дураков держат, врут или недоговаривают.

Фёдор стоял, стиснув зубы. Желваки играли, а на щеках уродливыми пятнами расцветал тёмно-красный румянец.

– Разберусь, – процедил Фёдор сквозь зубы. – Спасибо, что не сдал брата… ментам.

– Рыжов, ты точно дурак, – я закатил глаза. – Поговори с братом, расскажи, чего ждать в дальнейшем. Он не дурак, успокоится и поймёт. Ему ж страшно до жопы. Не тупи.

Фёдор глянул на меня, полыхая гневом.

– Я ему так объясню! Неделю сидеть на этой самой жопе не сможет! – процедил Рыжов.

Ванька в этот момент снова посмотрел на вышку и вздрогнул, увидев лицо брата. Голова мальчишки тут же поникла, а шаг стал ещё медленней.

– Сюда иди, бегом! – едва сдерживаясь, крикнул Фёдор.

Мальчишка вздрогнул, но скорость не увеличилась.

– Федь, менты что говорят? С тобой что будет? – я попробовал отвлечь старшего брата от младшего.

– Что? – Рыжов вздрогнул, приходя в себя. – А… Ничего не обещают. Ну, там смягчение приговора за сотрудничество…

– Подожди, ты им во всём признался, что ли? – ошарашенно уточнил я. – Вы что, не первый раз воровали?

– Первый… – Фёдор поморщился, как от зубной боли. – Ничего я не признавался… Только заявление написал на доктора, мошенник который, с помощью Блохинцева, – тяжёлый вздох и хмурый взгляд в мою сторону. – Николаю Николаевичу я всё рассказал, вот он и нанял адвоката. А тот молчать велел. Но, думаю, когда козла возьмут в оборот, он всех сдаст, чтобы себя спасти. Да и Борода добавит от себя. Он-то в курсе был. Это ж они с этим… – Фёдор мотнул головой куда-то в сторону. – Дрыщом-недобитком, рассказали схему, как купальщиков обносить. Точнее, дрыщ поделился опытом.

– Дрыщ? – тут меня осенило. – Худой такой, дёрганный? Игорь?

– Наверное, – Рыжов дёрнул плечом. – Не знаю я его имени, Борода его кличкой какой-то называл, дурацкая такая, – парень на секунду завис. – Не помню.

– Ясно, – теперь завис я, размышляя над ситуацией.

Однако, молодец Николай Николаевич, не ожидал от него такого подарка. Не каждый сможет после таких признаний к чужому несчастью и глупости по-человечески отнестись, да ещё и продолжить помогать. Хотя чего я мог ожидать, если знал соседа только малым ребёнком?

– Адвокат что говорит?

– Молчать велено. Если всплывёт, всё отрицать. Факт воровства доказать сложно, вещи я не продавал, выкинул тогда и всё. Если подельники… – Фёдор изменился в лице, прикрыл глаза, вдохнул-выдохнул и продолжил. – Если будут сдавать, адвокат будет настаивать на оговоре, как-то так.

– Будем надеяться на лучшее, – я дружески толкнул скукоженного Рыжова в плечо. – Соберись, Фёдор, тебе в тюрьму точно нельзя, тебе мать лечить надо, и пацана поднимать. Оксане одной тяжело будет.

– Да знаю я, – вскинулся парень. – Ты думаешь, не знаю? Исправить-то ничего нельзя. Я как в тумане был, не соображал, что делаю. Или соображал, но всё равно делал. Вот и получаю теперь, что заслуживаю!

Рыжов стукнул кулаком по деревянному столу вышки и замолчал, тяжело дыша.

– Если меня посадят, это же позор на всю семью… Оксанку отчислят, Ваньку затравят…

– Оксана-то здесь при чём? – удивился я.

– Брат-сиделец, думаешь, с таким пятном в биографии в институтах оставляют?

– Дык времена сейчас другие. Разговоры, понятное дело, будут, и за спиной, и в глаза, но Оксана – девушка сильная, сдюжит. Да и выбор невелик: или доучиться и получить хорошую профессию, или в уборщицы. Не дрейфь, Фёдор, прорвёмся! А вот и наш герой! – не давая Рыжову ответить, с улыбкой оповестил я, глядя на выгоревший вихор, мелькнувший на ступенях. – Поднимайся давай. Мы тебя заждались.

Ванька шмыгнул носом и продолжил свой путь на голгофу, то бишь на спасательную вышку. Фёдор развернулся лицом к брату с суровым лицом, держа в открытой ладони отцовский ножик.

Младший Рыжов глянул на меня, презрительно оттопырив нижнюю губу, всем своим видом показывая, что он думает о предателе. Я едва сдерживался, чтобы не заржать, если честно. Уж больно сцена напоминала картину какого-то художника «Опять двойка»: осуждающие мы вокруг стула и «двоечник» Иван, осознающий свою вину, но уверенный в своей правоте.

– Ну? – сурово спросил старший Рыжов у несостоявшегося героя-мстителя-за-честь-брата.

– Я больше не буду, – покаянно промычал Иван, не поднимая глаз.

– Не будешь? – прошипел Фёдор. – Ах, не будешь? – ножик скрылся в кармане, а рассерженный парень принялся расстёгивать ремень на штанах.

– Федь, ты чего? Мы ж на пляже! – я просто офонарел от происходящего.

– Ничего, – вытягивая ремень из петелек, складывая его пополам, процедил Рыжов. – В следующий раз неповадно будет. Пробежит через весь город, начнёт думать, что делает. Причём думать не жопой, а головой! Тебе мозги для чего даны? Чтобы думать или чтобы сопли жевать? – рявкнул Фёдор.

– Федь… Прости-и-и… – на Ваньку жалко было смотреть: огромные глаза, налитые слезами, бледное лицо, закушенная нижняя губа. Честно говоря, я не мог понять, осознал или нет пацан, какую глупость едва не совершил.

Любая детская шалость, глупость почти всегда начинается с игры, потому что никто и никогда не объясняет детям, что смерть – это не шутки. Отчего-то мы старательно скрываем факт человеческой смертности, уверяем, что родственники уехали или ушли в лучший мир, оставляя в детское сознание факт иллюзии жизни. И детское бесстрашие ведёт к экспериментам, которые порой оборачиваются страшными последствиями.

Игрушечные ножи, пистолеты, автоматы не воспринимаются орудием убийства, наверное, поэтому и настоящий маленький ножик показался Ваньке вполне себе хорошим способом противостоять взрослому парню, эдаким угрожающим подспорьем, уравнивающим шансы в драке. Уверен, ему и в голову не пришло, что любая драка с орудием всегда приводит к убийству.

Но кто думает о таком в детском возрасте? Любое действие всего лишь игра. А взрослые не объясняют, считая, что и так всё должно быть понятно, пока не становится слишком поздно. Мальчишка берёт отцовский нож или ружьё, или пистолет и выносит во двор похвастаться сверстникам, наказать обидчиков. Убивать он не хочет, только напугать, но ружьё из первого акта всегда выстреливает в последнем.

Все эти мысли промелькнули в моей голове, пока Рыжов старший, из последних сил сдерживая гнев, сжимал в кулаке угрожающе покачивающийся ремень и отчитывал младшего брата. Видно было, каких усилий стоит Фёдору прямо здесь и сейчас не сорваться и не отлупить сглупившего Ваньку на глазах у всех.

Пацанёнок же, преданно глядя на старшего, крепко сжимал в руках две бутылки, и покаянно молчал, всем своим видом выражая глубокое раскаянье. И очень хотелось верить в то, что вместе с раскаяньем в детской голове рождалось осознание. Но это неточно.