Глава 5

— Думаете, я его ещё когда-нибудь увижу, Петр Сергеевич? — спрашиваю я, облокачиваясь на его стол и гипнотизируя взглядом чашку с остывшим чаем.

Прошло полторы недели. Полторы недели, как я коллекционирую в голове его интонации. Полторы недели, как приказываю себе забыть этого хамоватого типа с его отвратительными манерами и голосом, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Кого? — дядя Петя даже не отрывается от своей газеты. «Вечерний Петербург», криминальная хроника — его любимое чтиво.

— Снежного человека, — говорю я бесцветным голосом. — Спросила, увижу ли я снежного человека.

— А, этого, с широкими плечами? — он хмыкает в усы. — Так он, говорят, в Ленинградской области водится. Под Гатчиной. Тебе туда.

— Забудьте, — я вздыхаю и откидываюсь на спинку скрипучего стула. — Кажется, я окончательно еду крышей.

— Алина, — дядя Петя складывает газету пополам и снимает очки. — Ты с неё съехала примерно в тот момент, когда решила, что парень, который даже имени своего не сказал тебе, — твоя судьба.

— Ура, на этой ноте я и ухожу, — хватаю со стола свою книгу «Психология абьюзивных отношений» — иронично, да?… и направляюсь к выходу.

— Я тоже вообще-то домой собираюсь! — кричит он мне вслед. — Старика подождать не хочешь?

Мы выходим вместе. Я жду, пока он запирает дверь — три оборота ключа, потом проверить ручку, потом ещё один оборот для надёжности, и мы расходимся в разные стороны. Дядя Петя — к метро «Садовая», я — пешком через дворы.

— Где твоя машина? — доносится его голос уже издалека.

— Я пешком! — машу рукой, не оборачиваясь.

— Я же просил так не делать!

— Пока-а-а! — кричу я и ускоряю шаг, представляя, как он качает головой и бормочет что-то про «современную молодёжь».

Просто сегодня утром я проснулась с диким желанием двигаться. Ноги гудели, кровь требовала разгона, и я решила: к чёрту машину. Прогуляюсь. Тем более, Питер в августе — это отдельный вид наркотика. Солнце, блики в каналах, туристы с мороженым и запах кофе из каждой подворотни.

В книжный я так не ходила пешком уже два года. С самой аварии. Только сегодня колено немного заныло. Напомнило о себе.

Дом встречает меня запахом. Знаете, есть такой специфический аромат у квартир, где пьют по-чёрному? Это не просто перегар. Это смесь дешёвого алкоголя, застоявшегося дыма и какой-то безнадёжности. Он въедается в обои, в шторы, в подушку.

Я захожу в гостиную, опустив голову. Краем глаза вижу на журнальном столике початую бутылку водки «Парламент» и гранёный стакан с остатками на дне. Зажимаю покрепче книгу и мысленно рисую картинку: здесь стоит ваза с пионами, на журнальном столике — стопка свежих журналов «Караван историй», в кресле сидит отец с чашкой чая и смотрит новости по НТВ.

Не нужно было останавливаться. Не нужно было закрывать глаза. Но я замерла ровно на минуту, и этой минуты хватило.

Отец резко разворачивает меня к себе. Я даже вскрикнуть не успеваю — только вижу его лицо, искажённое злостью.

— Не надо, — выдавливаю я, пятясь назад. — Отпусти.

Я натыкаюсь на журнальный столик, и бутылка с глухим стуком падает на пол. Разбивается.

Страх — это когда сердце перестаёт биться и превращается в камень где-то в груди. Когда постоянно живешь с этим рваным ритмом внутри.

— Посмотри на меня. На меня я сказал!

Я поднимаю голову. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, и в этом взгляде нет ничего, кроме глухой, беспросветной злости. Я замираю, боясь пошевелиться.

— Это ты отняла её у нас, — говорит папа. Тихо. Почти спокойно.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Рыдание, рвущееся наружу, я давлю где-то в груди, и оно оседает там тяжёлым камнем.

— Я знаю.

Неужели он думает, что я сама не помню об этом каждую секунду?

— Ты была последним лицом, которое она видела. — Он смотрит сквозь меня. — И как ты живешь с этим?…

Темнота внутри меня разрастается. Каждое его слово — кирпичом по голове. Тьма уже заполнила лёгкие, желудок, сейчас полезет в горло.

— Поднимайся.

Он хватает меня за руку и тащит в коридор. Но мы проходим мимо моей комнаты. Мимо… Паника накрывает с головой, когда я понимаю, куда мы идём.

— Пожалуйста, пап, — шепчу я. Рыдаю. Молю. — Пожалуйста, не надо.

Он открывает дверь в дальнюю комнату, куда я не заходила два года. Комната моей сестры.

— Ты виновата, что её здесь нет, — его шёпот обжигает ухо перегаром.

— Пожалуйста, пап, выпусти меня. — Я бьюсь в его руках, как птица. — Пожалуйста!

— Думай о том, что ты наделала.

Он отступает к двери. Слышу щелчок замка.

Я вскакиваю, бросаюсь к двери. Дёргаю ручку. Раз. Два. Три. Заперто.

Чувство вины накрывает бетонной плитой. Я сползаю по двери на пол и вою. Вою, уткнувшись лицом в колени, пока голос не садится, а слёзы не кончаются.

Я сижу в комнате сестры. Впервые за два года.

Здесь всё так же, как в тот день. На стенах — её рисунки. Акварельные домики, котики, принцессы в розовых платьях. На полке — детские книжки с закладками. «Волшебник Изумрудного города», «Приключения Незнайки». На комоде — её любимая игрушка, плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она ни за что не хотела выбрасывать. Я сама пришивала это ухо за неделю до того, как всё случилось.

Кристина. Моя маленькая сестренка. Ей было всего семь. Она собиралась пойти в школу, училась читать по слогам, каждое утро бежала ко мне в кровать, чтобы я рассказывала ей сказки перед садиком.

А я уничтожила это. Сама. Своими же руками.

Боже, почему Ты забрал её, а не меня? Я до сих пор жду ответа.

***

Утром меня будит звук возящегося в замке ключа.

Я вздрагиваю и сажусь. В комнате серо, вчерашний вечер кажется страшным сном, пока я не вижу, где нахожусь.

Дверь открывается. Мама. В рабочей форме, с пакетом продуктов.

Трезвая.

— Алина... — её глаза округляются. — Господи, милая!

Она бросает пакет на пол, падает на колени рядом со мной и прижимает к себе. Я рыдаю в её плечо, как маленькая. Она гладит меня по спине, шепчет что-то успокаивающее.

— Что случилось? — она отстраняется, убирает волосы с моего мокрого лица.

— Он запер меня здесь. На всю ночь.

— Что вы тут делаете? — раздается трезвый голос отца из коридора. — Мы же договорились не заходить сюда.

Я вжимаюсь в маму. Сердце снова колотится от страха.

— Саш, какого чёрта? — мама встаёт и идёт к двери. — Ты запер её здесь?!

Я смотрю на них. Отец переводит взгляд с неё на меня. В его глазах — пустота.

— Я не помню этого.

— Потому что был пьян, — говорю я. Тишина повисает в комнате.

Отец прищуривается.

— Алина, у тебя галлюцинации. Я этого не делал.

Я смотрю на него. Потом на маму. Она подходит ко мне, кладёт руку на плечо.

— Хорошо, — говорит она мягко. — Я думаю, уход Кристины сейчас просто тяжело на тебя влияет. Ты, наверное, сама вчера пришла сюда и уснула. Я тоже так делаю иногда. Это нормально. Скучать по ней.

Я встаю. Прохожу мимо них. Выхожу в коридор. Иду в свою комнату.

Папа не помнит. Мама оправдывает его. Никто не хочет признавать своей алкогольной деградации.

Под душем я рассматриваю себя в зеркало. Следы аварии до сих пор напоминают о себе — шрамы, которые уже стали частью меня. Врачи говорили, что я чудом выжила. Иногда я думаю, что зря.

Авария отобрала у меня любимого парня и подарила металл внутри. А через три месяца не стало моей крошечной копии. Кристины.

Я не помнила первые две недели после её ухода. А когда вспомнила — это был самый страшный день в моей жизни. Хуже, чем сегодня. Хуже, чем когда-либо.

Я надеваю лёгкое бордовое платье. Свитер брать не буду, хотя знаю, что у дяди Пети в магазине стабильные восемнадцать градусов. Он специально держит прохладу, чтобы книги сохранялись, а я мерзла и ныла об этом.

К дяде Пете я заявилась только к обеду. Всю дорогу пинала камешки и думала. О том, что семья — это не место силы. О том, что я устала. И о том, что единственное место, где мне сейчас хорошо — этот дурацкий холодный книжный на Садовой.

— Явилась, — бурчит дядя Петя из-за газеты. — А я уж думал, ты решила сменить место дислокации.

— Я польщена, что Вы заметили моё отсутствие, — улыбаюсь ему, проходя внутрь.

Он откладывает газету и внимательно смотрит на меня поверх очков. Я знаю этот взгляд. Сейчас начнутся расспросы.

— Ты сегодня рассеянная какая-то, — замечает он.

— Я вообще необычная, Петр Сергеевич. — Я плюхаюсь в своё кресло. — Такая необычная, что, если хотите знать моё мнение, совершенно неисправимая.

Старик фыркает и снова утыкается в газету. Я мысленно даю себе пять — пронесло.

Достаю книгу, вставляю один наушник. Дядя Петя постоянно раздражается на меня за это, что нельзя читать и слушать музыку одновременно. Говорит, мозгов не хватит. Он просто не знает, что я — чемпионка по многозадачности.

Я читаю час. Потом мне становится скучно. Встаю, подхожу к его письменному столу.

— Вам что-нибудь нужно?

Дядя Петя отмахивается, даже не поднимая головы. Я сдерживаю желание показать ему язык. Вместо этого врубаю в наушниках Old Time Rock &Roll на полную и направляюсь вглубь магазина.

Здесь, в дальнем конце, между стеллажами с философией и психологией, есть небольшое свободное пространство. Идеально для танцев. А я, между прочим, обожаю придумывать движения.

Платье совсем не мешает. Наоборот. Я закрываю глаза и даю волю телу. Пусть колено ноет, пусть мышцы скованы.

Начинаю кружиться на месте, останавливаюсь, трясу головой. В ход идут пластичные движения и покачивания бедрами. Начинаю опять кружиться, чуть не теряя равновесие от такого мощного вращения на уставшую голову. Врезаюсь плечом в стеллаж. Проклинаю его от всей души сквозь зубы. И когда открываю глаза...

Он стоит в конце ряда. Тот самый парень, что запал мне в голову.

Его тёмные глаза смотрят прямо на меня.

Я замираю. Наушник выпадает из уха, музыка стихает. Надеюсь, он не видел этот мой коронный номер прямиком из дурки. Хотя, судя по выражению его лица — видел. Всё видел.

Щёки заливаются краской. Я смотрю на свои кеды, потом снова на него. Мне кажется, это галлюцинация. Но нет. Он стоит здесь, высокий, нереально красивый, в своей чёрной куртке, и смотрит на меня. Взгляд скользит по платью, останавливается на моей ноге. Я машинально прячу покалеченную ногу за здоровую, принимая довольно странную позу. Будто в туалет резко приспичило.

— Привет, — выдыхаю я.

Его глаза тут же встречаются с моими. И в этом взгляде — всё та же ледяная бездна. Каждый раз, когда он смотрит на меня, мне кажется, он читает все мои секреты.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, готовясь к тому, что он сейчас развернётся и уйдёт. Но нет. Стоит.

— Что у тебя на руке? — его низкий голос заставляет сердце пропустить удар.

— На руке? — тупо переспрашиваю я. На руке у меня чистая кожа, мечты о питерском солнце и, возможно, остатки шоколадки, что я съела сегодня утром.

Он хватает меня за предплечье. От его прикосновения по коже бегут сумасшедшие мурашки. Я почти задыхаюсь. Почему я так реагирую? У меня что, разгон подростковых гормонов в двадцать два года?

Он слегка приподнимает мою руку и рассматривает синяк чуть выше локтя. Там, где вчера меня держал отец, пока тащил в комнату сестры. Дневной свет из окна подсвечивает его безжалостно.

— Ударилась, — говорю я легко.

Он отпускает мою руку и смотрит на меня сверху вниз.

— Занимаясь чем?

— Сексом, — выпаливает мой рот, прежде чем мозг успевает его остановить.

Господи. Я девственница. Да, до этого я только целовалась и ходила за ручку с Глебом. Я вообще не знаю, что такое… секс. Откуда это вообще взялось в моей голове?

Одна его бровь медленно ползёт вверх. Взгляд опускается на мою ключицу. Мне хочется провалиться сквозь пол этого книжного прямо в метро.

— Сексом, — повторяет он, и от того, как он произносит это слово, у меня внутри всё переворачивается. — А почему тогда синяк на руке, а не... — он делает паузу. — В другом месте?

Я открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Я — человек, который никогда не теряет дар речи, — стою и хлопаю глазами, как выброшенная на берег рыба.

— Что ты здесь делаешь? — наконец выдавливаю я, меняя тему с катастрофической скоростью.

— Мне нужна книга, — он прислоняется к стеллажу.

— Какая книга?

Он молчит. Просто смотрит. Я начинаю нервно теребить подол платья. Он замечает это движение, и его взгляд снова прожигает меня.

— Как ты меня нашёл?

— Я не искал.

— Тогда как?

— Твоя заставка на телефоне, — кивает он на мою руку. — В прошлый раз, когда ты тыкала мне в лицо этим стаканчиком, я увидел твой экран с этим книжным. Решил зайти, когда понадобилось.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то теплеет. Неужели он запомнил? Специально? Или просто мимо проходил? Чёрт его разбери.

— Хорошо. — Я разворачиваюсь и иду вдоль стеллажей. — Какую книгу Вы хотели бы, уважаемый читатель?

Он идёт за мной. Молчит. Я останавливаюсь, оборачиваюсь.

— Вы вообще понимаете, что для того, чтобы получить книгу, нужно хотя бы сказать, какая Вам нужна? Или Вы надеетесь, что она сама в руки прыгнет?

— Ты всегда так много болтаешь? — цедит он.

— Только когда нервничаю. А Вы действуете мне на нервы.

Я отворачиваюсь и начинаю шарить взглядом по полкам. Научпоп, психология, мотивационная литература. Что ему может быть нужно? «Как перестать быть мудаком за 30 дней»? Есть такая?

— О, я знаю для Вас идеальную книгу, — я снимаю с полки тонкую брошюру и протягиваю ему. — «Как быть хорошим человеком. Для чайников».

Его глаза ядовито сужаются.

— Думаешь, ты смешная?

— Да. А ты слишком серьёзный. Тебе бы расслабиться.

Я ставлю брошюру на место и иду дальше. Чувствую его присутствие за спиной. Он идёт следом, и от этого у меня перехватывает дыхание.

Мы доходим до раздела с биографиями. Я останавливаюсь, делаю вид, что изучаю корешки. На самом деле я пытаюсь унять сердцебиение.

Его запах окутывает меня раньше, чем я понимаю, что он подошёл вплотную. Никакого резкого парфюма. Просто его собственный запах. Чистота, кожа, табак и что-то тёплое, почти сладкое.

Я замираю. Его рука ложится на полку прямо рядом с моим плечом. Я чувствую тепло его тела, даже не касаясь его.

— Знаешь, — говорит он низко, почти в самое мое ухо, — думаю, ты врёшь.

— Вру? — мой голос срывается на писк. Позор.

— Про синяк. — Его пальцы касаются моего локтя. — Какому парню хватит терпения остаться с тобой надолго, чтобы успеть тебя... — он делает паузу, и я чувствую, как горят мои щёки, — трахнуть. С твоим-то языком без костей.

Я резко поворачиваюсь к нему. Мы стоим так близко, что я вижу свое отражение в его зрачках. Чёрных, глубоких, бесконечных.

— Жесть, — говорю я, стараясь, чтобы голос больше не пищал, — ты такой грубый.

Он кривит губы в усмешке и отстраняется. Идёт дальше по ряду. А я стою, приросшая к полу, и пытаюсь отдышаться.

— Но не всегда, — говорю я ему в спину. — Я знаю, в тебе есть доброта, Красавчик. Ты просто её прячешь.

Он оборачивается. Взгляд — убийственный. Если бы взглядом можно было убивать, я бы уже лежала на полу среди книг по психологии.

— Ты ни черта не знаешь.

— О, я тогда узнаю, — улыбаюсь я. — Узнаю обязательно!

Я подхожу к нему, обхожу кругом, рассматривая. И снова утыкаюсь взглядом в его спину. Широкие плечи, напряжённые мышцы шеи. Мне безумно хочется до них дотронуться. Просто провести пальцами.

Я отворачиваюсь и делаю вид, что ищу книгу. Нахожу потрёпанный томик «Искусство папье-маше». Идиотизм. С ним наперевес я поворачиваюсь, чтобы показать ему.

И врезаюсь лицом в его грудь.

Он стоит прямо за мной. Моё лицо на уровне его ключиц. Я смотрю на татуировку, выглядывающую из-под ворота его футболки, и забываю, как дышать.

Его рука ложится на полку с другой стороны от меня. Я в ловушке. Между ним и стеллажом. Книга с папье-маше зажата в моих руках, как щит.

— Что ты делаешь? — шепчу я, не в силах поднять глаза.

— Хочу кое-что проверить, — его голос звучит где-то надо мной.

Он берёт книгу из моих рук и кладёт на полку. Я сглатываю. Смотрю на его руки. Татуированные, сильные. Пальцы, которые могли бы...

Он проводит кончиками пальцев по моей руке, от локтя до запястья. Очень медленно. Очень легко. Мурашки бегут табуном.

— Ты дрожишь, — замечает он.

— Холодно, — выдыхаю я.

— Врёшь.

— Нет. Здесь вообще-то всего восемнадцать градусов. Такая температура очень комфортная для… книг. И я…

— Замолчи.

Он поднимает моё лицо за подбородок. Смотрит в глаза. Долго. Так долго, что я начинаю тонуть в этой черноте.

— Не надо, — почему-то шепчу я.

— Думаешь, я тебя поцелую?

Он наклоняется. Медленно. Медленнее, чем можно выдержать. Я закрываю глаза.

— Я не целуюсь с теми, кого не выношу, — слышу я его голос прямо у своих губ.

Открываю глаза. Он стоит вплотную, но не касается. Смотрит с лёгкой усмешкой.

— Ты меня даже не знаешь, чтобы делать такие выводы, — выдыхаю я. — Я Алина, кстати. И узнав меня поближе, ты поймешь, что «не выносить» меня просто невозможно. Я душка по природе. А тебя, кстати, как зовут? Это уже смешно не знать имен друг друга.

Он молчит. Разглядывает моё лицо. Я не отвожу взгляда.

— Алексей, — говорит он наконец.

Алексей. Имя, которое ему безусловно идёт. Твёрдое, мужское, с холодной ноткой.

— Очень приятно, Алексей. — Я протягиваю руку, как для рукопожатия. — Будем знакомы.

Он смотрит на мою руку, потом на меня.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Наглая в край.

Я опускаю руку с неизменной улыбкой.

— Только когда мне что-то очень нужно.

— И что тебе нужно конкретно от меня?

— Пока не знаю, — честно отвечаю я. — Но с тобой интересно.

Он усмехается. Настоящей усмешкой, которая меняет всё его лицо. Делает его почти мальчишеским.

— Ну и бред.

— Тебе же тоже со мной интересно. Не отрицай это.

Он кривится.

— Нет.

— Тогда зачем ты пришёл?

Он молчит. Отстраняется, подходит к полке и снимает с неё тонкую книгу в чёрной обложке.

— За этим, — говорит он, показывая мне. «Анна Каренина».

— Читаешь Толстого на досуге?

— Не люблю читать. Это для работы.

— И как тебе понадобится «Анна Каренина» в ночном клубе?

— Там готовят вечеринку по мотивам. Нужно знать контекст.

Я смотрю на него и чувствую небольшую досаду. Он правда здесь только из-за книги?

— Спасибо, — неожиданно говорит он.

— За что?

— За книгу, конечно.

— Обращайся. — Я улыбаюсь. — Всегда готова помочь красивым парням.

— Красивым? — он выгибает бровь.

— Ага. И не говори, что не считаешь себя красивым. Я не поверю.

Он качает головой, но в его глазах — усмешка.

— Я ухожу.

— Надеюсь, скоро увидимся? Теперь ты знаешь где меня найти.

Он идёт к выходу. Я смотрю ему вслед. Красивая походка. Уверенная. Хищная. Мой внутренний голос кричит: «Дура, он же ледышка!» Но внутренний голос пусть идёт лесом. Потому что лед это замерзшая вода. А любую воду можно разморозить теплом.

В дверях он замирает. Оборачивается.

— Твой телефон.

— Что?

— Дай свой телефон.

Я подбегаю к нему и протягиваю свой разблокированный айфон. Он быстро что-то набирает. Экран загорается новым контактом в записной книжке: «Алексей».

— Не пиши мне. Я сам напишу, когда время будет, — говорит он. И выходит.

Я смотрю на экран. Потом на дверь. Потом снова на экран.

— Алина, — доносится голос дяди Пети из его кресла, — ты чего там застыла? Опять в облаках витаешь?

Я подхожу к нему на ватных ногах, сажусь на подлокотник и показываю телефон в ступоре.

— Это был он. Пришёл сам. Спросил мой номер.

Дядя Петя снимает очки и близоруко щурится на экран.

— Ну надо же, — говорит он. — Вот это поворот событий.