Глава 1. Калибр-1

Ибрагим Хаким не думал, что его первый настоящий рабочий день случится так скоро. Ещё месяц назад он заканчивал интернатуру по ксенобиологии в престижной клинике в Луне-Сити, писал отчёты, от которых сводило скулы, а по вечерам читал статьи Петрова — всё, что удавалось найти в открытом доступе, — и представлял, как однажды напишет такую же.

А потом по личной связи он получил зашифрованное письмо из СКБ. Это письмо мог открыть только он, используя биометрические данные. В письме была всего пара строк: «Ваш опыт в диагностике аномальных нейронных связей нас заинтересовал. Приглашаем на работу на должность помощника А. П. Петрова. Вся информация после подписания договора», а ниже такая сумма, что Хаким был готов подписать договор вслепую. Хотя имя того, чьим помощником он будет, привлекало его ещё больше.

Через неделю он уже летел на Калибр-1 на край обитаемого космоса. Станция висела на орбите мёртвого спутника — того самого, где нашли первый Инкубатор. Связь только по защищённым каналам, доставка раз в полгода. Калибр-1 числился в реестрах как заброшенная метеостанция. Даже ближайшие колонии знать не знали, что творится на орбите мёртвого спутника.

Поначалу он удивлялся: диплом у него был про изменения нейронной активности у пилотов, при чём тут СКБ? Но уже на подлёте, пролистывая файлы для первичного ознакомления, начал понимать. Несколько месяцев назад геологоразведка наткнулась на странный объект в системе газового гиганта. Инкубатор. Один из членов той экспедиции, техник Сергей Дубко, погиб — или почти погиб: его тело, лишённое сознания, продолжало жить. Теперь Хакиму предстояло работать с тем, что удалось достать из Инкубатора.

Первый день ушёл на обустройство. Лаборатория была оснащена по последнему слову — о такой аппаратуре он знал только в теории. Всё на станции было чужим для него и новым: зоны отдыха в зелени, мягкие кресла, комнаты тишины — для космической станции немыслимая роскошь.

В столовой Хаким услышал обрывок разговора: «...Дубко этот, он же за месяц до рейса с прошлым начальством сцепился, еле перевёлся...»

В первый день с Аркадием Петровичем пересечься так и не удалось. Зато второй оправдал все ожидания.

Хакима вызвали в главную операторскую. Когда он вошёл, на главном экране уже полз дрон — по тоннелю, в недра спутника. Свет фар выхватывал из темноты грубые стены. Слева сидел Аркадий Петрович Петров. Седые нити в волосах, суетливые движения — Хаким подумал, что Петров старше, чем показалось сначала. Но жадность, с которой тот впился в экран, и оживление разом сбрасывали ему десяток лет.

— Дрон вошёл в зал, — доложил оператор справа.

Хаким выдохнул и забыл вдохнуть: гигантский зал, идеальная полусфера, множество прозрачных шестиугольных ячеек, плотно прижатых друг к другу. В одних медленно вращались кристаллы, пульсирующие алым светом; в других клубился туман, пронизанный голубыми искрами; в третьих перекатывались тяжёлые капли, похожие на ртуть.

Он видел всё это на экране, но понимал, что не может осознать масштаб.

— Оно… красивое, — прошептал Хаким.

— Вы понимаете, Ибрагим? — Петров даже не смотрел на него.

Хаким сглотнул – Аркадий Петрович знал его по имени.

— Это похоже на систему, где каждая ячейка — отдельный организм, но вместе они образуют единое целое, — продолжил Петров. — Соты как способ общения. Способ существования.

— И способ убивать, — раздалось от двери.

В операторскую вошла женщина в форме и остановилась за спиной Петрова. Хаким покосился на неё: коротко стриженные тёмные волосы, жёсткий взгляд, никакой косметики – капитан Анна Коршунова. Хаким знал её по документам: начальник службы безопасности, она была в первой экспедиции, той самой, где был Дубко. Его привезла тоже она. Подробностей никто не знал — или не рассказывал. Дубко, живой и мёртвый одновременно, лежал сейчас в медицинском изоляторе Калибра-1 — тело дышало, сердце билось, но сознания не было. А сегодня должны были доставить образцы того, что осталось в зале после трагедии, и что сейчас собирал дрон.

Камера дрона показала участок стены, где несколько десятков ячеек были тёмными и пустыми — их мембраны лопнули, содержимое вытекло наружу. На полу расползлись сгустки биомассы. Между ними пробегали тонкие, как паутинки, разряды.

— Похоже, они общаются, — выдохнул Петров. — Даже после того, как покинули ячейки. Они всё ещё связаны. Это же…

— Это угроза, — перебила Коршунова. — Оператор, забор образцов.

И тихо добавила:

— Мы тогда потеряли человека.

Хаким перевёл взгляд на неё и заметил складку у губ и сведённые брови.

— Он был жив, когда мы его забирали, — продолжила она сухо и напряжённо. — Сердце билось, лёгкие дышали, но сознания не было. На энцефалограмме — ровная линия. Сейчас он в криоотсеке станции. Ждёт… решения.

Дрон опустился ниже, выдвинул манипуляторы и начал аккуратно засасывать в контейнеры образцы. Хаким смотрел, как живая масса отделяется от пола и исчезает в недрах механизма. Ему казалось, что образцы сопротивляются — не физически, просто… не хотят уходить. Разряды между ними участились, стали хаотичнее.

Когда первая порция биомассы скрылась в контейнере, по ближайшим ячейкам пробежала слабая волна света. Несколько из них на мгновение вспыхнули — алым, синим, зеленоватым — и тут же погасли.

— Вы это видели? — спросил Хаким.

— Помехи от манипуляторов, — бросил оператор, не оборачиваясь. — Или блики.

Петров промолчал, но на долю секунды его взгляд метнулся к Хакиму — и в нём мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— Они пытаются что-то сказать, — неожиданно для себя сказал Хаким.

— Вы тоже это почувствовали, Ибрагим? — спросил Петров с интересом.

Хаким замялся.

— Не знаю, как это объяснить, — честно ответил он. — Но мне кажется, они понимают, что с ними происходит. И общаются друг с другом.

Петров одобрительно кивнул, продолжая смотреть на экран.

Следующие полчаса дрон методично собирал образцы и запечатывал в контейнеры, чтобы отправить наверх. Когда забор образцов закончился, Петров энергично хлопнул Хакима по плечу и сказал:

— Готовьте лабораторию, Ибрагим. У нас будет много работы.

Петров вышел, и в операторской сразу же стало спокойно и как-то пусто. Коршунова задержалась и обернулась к Хакиму:

— Он не думает о цене. А вы?

Он сглотнул, не зная, что ответить. Коршунова смерила его взглядом и вышла.

Хаким долго ещё оставался один в полутьме операторской. Перед глазами всё ещё стояли очертания сот, а в мыслях — человек, чьё тело лежало где-то в криоотсеке, и сгустки, которые переливались в такт друг другу, будто о чём-то договариваясь.

***

Хаким успел не один раз проверить готовность лаборатории и перечитать протоколы первичного карантина. Через три часа он поймал себя на том, что строчки инструкций начинают расплываться, а он сам будто увяз в киселе. До начала настоящей работы оставалось чуть больше трёх часов.