Арина поняла не всё из господского рассуждения, но уяснила, что молодой барин занимает высокое положение, а его учёность и ум прочат ему завидную и славную будущность.

– «Литературный талант», как ты изволишь выражаться, всегда со мной. Ничто не мешает мне быть сочинителем хоть в столице, хоть в туземном племени, хоть у шаха во дворце. Наивность твоя достойна восхищения. Или реплики комика для потехи публики.

Лыкошина резкая отповедь ничуть не смутила. Ему острый язычок товарища был не в новинку. А вот у Арины, сподобься этот надменный барчук удостоить её вдвое меньшей желчью, отнялся бы язык. Владимир же Иваныч широко улыбнулся и продолжил как ни в чём не бывало:

– Нынче домашний театр в большой моде. Во многих усадьбах и в столичных домах обустраивают театры, иные – довольно богатые, с размахом.

Грибоедова поворот разговора от обсуждения его личной судьбы в русло светских сплетен вполне устраивал. Девушке даже показалось, что он подобрел, и её суетливые движения (скорей бы закончить да убраться восвояси, с глаз долой, не ровён час и ей на орехи достанется) приобрели плавность, она снова старательно разглаживала складки одежды, коробки не выскальзывали из рук и их содержимое не вываливалось под ноги.

– Увлекательное и полезное занятие и, кажется, набирает силу и развитие. Хотя много ещё комичного в этом предприятии, – подхватил тему Александр Сергеевич, но по своему обыкновению не удержался от насмешки: – Вот, например, у Воронцова в Андреевском театр – дворец исключительной пышности: паркетные полы, дубовые панели, капители, гирлянды возле зеркал, вазы с позолотой, стены обиты володимерской пестрядью, изразцовые печи, для коих плитку специально завезли из Гжели. Актёров, музыкантов, танцоров – до ста человек, а балерин нет. Посему ежели требуются танцевальные сцены, приглашаются «бабы, кои пляшут».

«Да уж. Подобрел, – мелькнуло у Арины. – Язык что змеиное жало. Такому лучше на глаза не казаться».

– Суров ты, Саша, е́док, – захлёбывался смехом Владимир. – Вечно подметишь всякую несуразицу. Но всё же истинные знатоки театрального дела обучают своих артистов сценическому искусству, и те порою достигают высокого мастерства.

– Не спорю. Однако мне вспоминается, что кузен рассказывал, Иван Якушкин. Довелось ему побывать в театре князя Шаховского, лучше коего, как он выразился, едва ли в России сыщется. Там же, в доме князя, случилось ему столкнуться с актёром Яковлевым.

– Я слышал о Шаховском весьма лестные отзывы: тонкий ценитель, требовательный и строгий, истинный Дидло – доходил до экстаза и плакал от умиления, коли его энергетические наставления верно передавались на сцене.

– Так вот. Алексей Семёнович Яковлев и рассказал, как князь натаскивал молоденьких актрис, изводя их на репетициях: «Где твоё ухо? Пищишь! Ты, миленькая, дурища, должна своим голосом читать! Начинай сызнова! В прачки тебе идти, а не на сцену». Самому актёру доставалось не меньше, когда Шаховской его отчитывал: «Зарычал вдругорядь! Стой! У тебя, миленький дурак, каша во рту, ни одного стиха не разберёшь! Глазами знатно сверкаешь, надобно и голосом управлять. На ярмарках в балаганах тебе играть! Повтори!». А режиссёр покрывался испариной, в усердии тщась втолковать ученикам напевный ритм декламации, и изобрёл способ весьма оригинальный: насвистывал им текст, как учёный снегирь.

Лыкошин добавил к портрету князя и своё мнение, в котором сквозь иронию проступало явное восхищение:

– Его сиятельство – презанятный театрал, в коем причудливо уживаются высочайшая образованность и простота, светские манеры и грубоватость простолюдина.

– Надобно отдать ему должное, – с готовностью согласился друг, видно, он привык высмеивать не только противников, но и тех, кого уважал, а за что – всегда найдётся, – ни в ком другом не встретишь такого чутья на талант. Из ничего не значущего актёришки сотворить величайшую знаменитость! Кто бишь знал актёра Рыкалова? А князь разглядел в третьеразрядном «благородном отце» блистательный комический дар, насильно переменил ему амплуа. Теперь Рыкалов – классический комик, наилучший на театре.

– А что Семёнова? Правда ли, что Гнедич забрал её у Шаховского «на выправку»?

– Весьма странная история, – хмыкнул насмешник. – Гнедич ведь до сего дня не путешествовал и не имел возможности сравнивать сценических знаменитостей, что в театральном искусстве важно до чрезвычайности. Сам же он стихи всегда пел, ибо, переводя Гомера, приучил свой слух к стопосложению греческого гекзаметра, растяжного и певучего. И вот, услыхав знаменитую актрису Жорж, коя прибыла сюда после того, как свела с ума весь Париж и даже Наполеона своей красотою, он вообразил, что открыл тайну истинной театральной декламации. Переучивать Семёнову он взялся по той причине, что она для него – неипервейший, бесспорный талант, а посему достойна успеха, блеска, признания. И Семёнова запела.

Владимир Иванович, явно обескураженный, заинтересовался:

– Я видел Семёнову прежде и, признаюсь, находил её декламацию превосходной. И что же публика? Как принимает новую Семёнову?

– Представь себе, нашлись приверженцы, восторженно аттестуют неслыханную на русском театре дикцию, нынче Семёнова – первая актриса в свете.

Арина, для которой мир Божий доселе ограничивался земными владениями Алексея Фёдоровича Грибоедова, жадно вслушивалась в беседу молодых господ, и в её представлениях словно распахивались пыльные створки в безбрежность бытия. Где-то далеко жили такие же актрисы и, должно быть, так же, как она, молоденькие крепостные девчонки плакали по ночам в подушку. Любила ли она театр? Спроси кто-нибудь прямо, в лоб – не сразу найдёшься, что ответить. Вот только если б барин, осерчав, прогнал её с подмостков… в глазах померкло бы. И жизнь свою она сочла бы конченой. Хотелось ли ей играть на большой сцене? Столичные театры, нарядная публика в зале, рукоплескания… Иногда она представляла себя трагической актрисой в роли Дидоны, Электры, Кассандры, и дыхание стеснялось от нахлынувшего волнения, и виделись ей заплаканные лица прекрасных дам в зале… Очнувшись от мечтаний, Арина сама чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

Владимир Лыкошин и Александр Грибоедов, двоюродные братья, были очень дружны. И в то, прошлое лето, неразлучны. Они подолгу беседовали, ничуть не смущаясь, если ей доводилось быть рядом. Она помнила и другой их разговор в хмелитском театре, когда после репетиции они расположились в креслах и перебирали знакомых, вспоминали случаи из театральной жизни.

– Его сиятельству Александру Александровичу Шаховскому за тридцать, а выглядит он на все шестьдесят, однако имеет при этом всю живость двадцатилетнего юноши, – ловила краем уха Арина слова Владимира Иваныча, который наблюдал, как она укладывает мелкий реквизит в коробку, расправляет кружева и ленты. В этот раз она сама вызвалась, никто не приказывал. Любопытство победило робость. Ей мечталось увидеть столичную театральную жизнь. Ну, или хоть услышать о ней… – Кажется, он создан из противуречий.

– Именно это и питает всевозможные сплетни и интриги недоброжелателей и завистников, – Александр Сергеич на сей раз был без очков, что придавало его длинноносому лицу мягкость, домашность, однако совсем не мешало словам лететь острыми стрелами. – А коли ко всему прибавить его армейскую молодость, множество написанных пьес, обширные знакомства среди знати, в литературных кругах, ответственный пост в Дирекции театров, а теперь ещё и членство в Российской Академии, то ругать князя и обвинять его во всех немыслимых намерениях и поступках – ох, как заманчиво, – он перечислял чужие заслуги со скучной интонацией, без зависти, без восторга. Видимо, в его глазах они не много имели веса. И он ценил театрала за другое, чем владеет далеко не каждый и что он однажды в разговоре назвал «искрой Божьей». – Злые языки обращают его в притеснителя дарований, жестокого гонителя, превратно толкующего правила декламации, заставляющего произносить стихи в трагедии совершенно противно их смыслу. А между тем кто угадал таланты Семёновой и Валберховой? Образовал Брянского, Сосницкого, Рамазанова? Кто из плохих драматических актёров Боброва и Рыкалова сделал превосходных комических? А восхождение Самойловых, мужа и жены?

– Но ты ведь знаешь, Саша: коли человек не обладает своим талантом, он всегда с горячностью чернит другого и сим как бы вровень встаёт с великим. Однако его сиятельство, кажется, не очень удручён наговорами?

– Насколько я знаю, – кивнул Грибоедов, – Шаховской – умнейший человек и умеет верно оценить злопыхателей. Он и сам колок и насмешлив до такой степени, что коли отсутствует предмет уязвления, подтрунивает над собой. Высмеивает своё брюхо, – начинающий писатель состроил уморительную гримасу и гнусаво протянул: – Та-а-алию, – видимо, подражая выговору знаменитого театрала, потом хмыкнул: – Но чаще – нос. Сии упражнения в остроумной игре слов ему как комедийному драматургу весьма необходимы. Меня восхищает его необъяснимая способность при неуклюжести фигуры и собственном неясном произношении так «вдолбительно и вразумительно» образовывать актёров, которым потом рукоплещут искушённые знатоки-театралы.

Арина представила себе пузатого лысеющего господина с крючковатым носом, показывающего молоденьким актрисам, как должно томно вздыхать, и невольно усмехнулась. Грибоедов заметил. «А девчонка слушает нас. И кажется, разумеет верно», —шепнул он другу. Тот подмигнул девушке, заставив её зардеться ещё ярче и совсем запутаться в лентах.

По сияющему лицу Лыкошина можно было без труда догадаться, насколько интересно и приятно ему беседовать с Александром Сергеевичем:

– Слушаю тебя, Саша, и думаю: экой у тебя ум критический, тебе бы сатиры или комедии писать, только боюсь, не удержишься да в крамолу ударишься. А помнишь, какой успех имела твоя сатира на трагедию Озерова – «Дмитрий Дрянской»? Его «Дмитрий Донской» тогда много шуму и блеску произвёл, а Яковлев после монолога Дмитрия «Беды платить врагам настало ныне время» был вынужден остановиться, ибо за рукоплесканиями, криками «Браво!» и топаньем его не было слышно.

Они уже выкинули Арину из головы, увлёкшись разговором, а она ещё долго не могла прийти в себя и не смела поднять глаз.

– Сия сатира не столь суть пародия на Озерова, сколь отражение университетского соперничества русских и немецких профессоров, претендующих на кафедру, кою возглавляет Буле.

– А как отнёсся Буле к твоему сочинению?

– Так ведь он остался победителем! Все лавры у его ног, Каченовский и иже с ним посрамлены, чего же боле?

– Догадываюсь, что сия пиеса – своего рода упражнение, экспериментальный образец той, что сейчас в себе носишь. Или я не прав?

– Возможно, ты больше прав, чем я сам ещё осознаю.

Из подобных разговоров Арина знала, что Александр Сергеевич пишет современную пьесу, а отдельные замечания указывали на то, что многие обитатели Хмелиты узна́ют себя в её персонажах.

В раздумьях и воспоминаниях дорога ужалась вдвое, она и не заметила, как прошла больше половины пути. Опомнилась, огляделась и заметила за деревьями заросли малины. Из любопытства решила взглянуть, много ли ягод завязалось, будет ли в этом году сбор богат, подошла ближе и рукой раздвинула ветки. Бурая растрёпанная кочка зашевелилась, и во весь рост поднялся из-за кустов облезлый огромный медведь. Арина не нашла в себе силы вскрикнуть, только отступила на шаг и выронила лукошко. Медведь сверлил её глазками и взрыкивал, не оставляя надежды на спасение. Всё. Никто даже не узнает, куда она пропала… И вдруг услышала с тропинки за спиной:

– Здрав будь, Хозяин! Почто пугаешь девицу? Иди себе с миром, она не замышляет вреда.

Медведь заворчал, будто разумел человеческую речь, опустился на лапы и, отворотившись, побрёл в чащу. Арина, закаменев, так и стояла с открытым ртом, не в силах вздохнуть, и опомнилась, лишь когда незнакомец подошёл, поднял лукошко и взял её за руку.