Глава 2

РАЗДЕЛ 1.

ЧАСТЬ 1. Топор и ружьё

Поэт не пил, достал чернил.

Дождь в Петербурге слёзы лил.

В мае Петербург намок и нахохлился. А потом съёжился и задрожал, точно непризнанный поэт. Ливень стучал по мостовой быстрее писателя на пишущей машинке.

Фонари горели вполнакала, их лучи тонули в лужах, как недописанные стихи в корзинах цензоров.

Ляпис-Трубецкой сидел на поребрике в луже у Казанского собора. На шее розовой помадой нарисован кривой бантик. Жёлтая кофта вздрагивала на ветру.

Следовательница Агата Крестова, поправив пучок смоляных волос, склонилась над поэтом. Сняла с плеча визитку: «Муза. Прихожу сама. Ухожу тоже сама. Ключи не оставляю».

Понюхала — пахло дешёвыми духами. Сунула в карман.

— Встать, гражданин графоман. Муза по жалобам Достоевского и Чехова всех достала и не чешется, систематически нарушает творческий режим. Ищу третью неделю.

Ляпис поднял мокрое лицо к небу и продекламировал:

— Опустела без тебя душа!

Не осталось рифмы ни шиша!

— Ты щелкопёр, — хмыкнула Агата. — То, что легко даётся, ничего не стоит. Переделывать нужно, добиваясь совершенства.

— Зачем? — удивился Трубецкой. — Я сочинил — уже хорошо. А переписывают только те, кто не уверен.

— Надо совесть иметь, тебя же читать будут. Наверно.

Ляпис всхлипнул: «Меня читают потому, что я кончаю главу до того, как она надоест».

Агата чихнула и шагнула в туман.

Дождь смыл её силуэт, оставив на асфальте только визитку, выпавшую из дырявого кармана.

Ляпис вскочил, поднял визитку, поскользнулся и крикнул:

— А жить по какому протоколу?

Из тумана послышалось:

— По тому, где ты сам себе протокол. А если не понял — по тому, где тебя нет.

Агата вздохнула: «Я не люблю май в Петербурге. В мае даже трупы гниют быстрее, чем я успеваю заполнить протокол. А Муза… Муза — это не вдохновение. Это диагноз. И единственное лекарство — дописать главу до того, как твой собственный сюжет убьёт тебя».

Она зашла в редакцию на Лиговском проспекте. Пожилой редактор жёлтыми пальцами взял её текст, надел очки, начал читать. Взял красный карандаш и вычеркнул первое предложение. Потом второе. Потом полстраницы. Агата смотрела, как её слова умирают на бумаге.

— Что осталось? — спросила она. Редактор протянул лист: три строчки.

— Это — газета, Крестова. Надо писать, чтобы бабе Фёкле было понятно. Не размазывай. Убирай навороты метафор и смыслов.

***

Из тумана появился выпивший жандарм, бережно придерживая уже увядшую веточку белой черёмухи в нагрудном кармане.

Он достал мокрый блокнот, где кляксы заменяли лица. Поставил галочку напротив «Ляписа». Клякса зашевелилась, пытаясь уползти с бумаги, но жандарм придавил её ногтем и прошептал: «Пиши, графоман, пока чернила не кончились».

Клякса затихла, превратившись в жирную точку.

Ляпис чихнул. Жёлтая кофта лопнула под мышкой.

— Я князь Трубецкой, а ты кто такой?

— Околоточный Бе-Бе-Бе-Белкин. Ваши документы!

— Стихи, руки и карандаш — вот мои документы. А прозвище моё «Ляпис» — не ляпсус, а карандаш по-португальски. Я пишу, а значит — я живу.

Князь Трубецкой взмахнул руками и продекламировал:

«Сижу в холодной луже,

Поэзией простужен.

Ищу я рифму, как блоху,

Но ни га-га и ни гу-гу!»

Белкин склонил голову и прикрыл ладонью рот. Челюсть ходила ходуном.

Чайка с возмущением взмыла вверх, не желая быть свидетельницей издевательства над литературой.

Тётка с авоськой перекрестилась, пробормотала «бесноватый».

Мальчик лет десяти показал фигу и убежал.

Нищая старушка неподалёку зашевелила губами: «Подайте креста ради марателю тетради. Подайте, чтоб стихов он не читал».

Проходивший мимо Лермонтов швырнул в Ляписа белую перчатку. Но другая чайка подхватила и унесла на память.

Ляпис попытался привстать, завидев на той стороне улицы женщину в белой шубке — Музу, шагнул с поребрика, поскользнулся на окурке и шлёпнулся обратно в лужу.

— Иди… в баню! — трезво заключил околоточный Белкин и удалился.

***

В номере 6 гостиницы «Англетер» пахло остывшим чаем и острым железом.

Достоевский сидел, сгорбившись. Точильный камень ритмично скользил по лезвию топора, издавая «вжик-вжик» и приглашая на новенького.

Чехов с видом охотника за привидениями стоял у печи и действовал с точностью хирурга: клац-щелк. Затвор ружья ходил вперёд-назад. В полумраке тускло блеснула смазанная жиром сталь.

Где-то далеко захлопнула дверь. Половица скрипнула под чужим шагом и стихла.

Агата вошла, присела. Стул скрипнул. Двое обернулись, как школьники, которых застукали за списыванием.

— Вот это номер. Тут никто не помер? Вам бы всё побыстрее, господа, а Муза торопливых не терпит.

— Муза — женщина: пока думаешь, уходит, — буркнул Достоевский. — Жаловалась, что Раскольников — нытик.

— Убить легче, чем закончить главу, — вздохнул Чехов, протирая ствол платочком. — Она позавчера посчитала, что «Чайка» — недостреленная птица. Ушла к Фёдору Михайловичу.

Достоевский поморщился.

— Врёте, Антон Павлович!

— А кто не врёт? Художественная литература на том стоит.

Достоевский отложил топор и сказал тихо:

— Литература и правда — родственники, но не близнецы.

— А я бы сказал — дальние родственники, которые друг друга не выносят, — возразил Чехов.— Писатель омертвляет слова на бумаге, чтобы смыслы воскресли, — и люди прозрели. В России писатель — это крест и способ сказать правду, когда все молчат.

Достоевский поднял голову к потолку и начал читать, медленно, с нажимом:

Пока ещё сияет плоть,

Пока душа стремится к бою,

Не опустись ко мне, Господь,

А подними меня с собою,

Продемонстрируй света ширь

И облака, что птичьи стаи,

А я тебе за целый мир

Стихи сложу и почитаю.

Агата провела пальцем по краю стола. Сосна гладкая, без заноз. Как чистовик.

— Ляпис оказался в луже. Я хочу её посадить. По форме.

— Идите в баню! — воскликнул Достоевский.

— На Лиговском, — добавил Чехов. — Пора париться по каждому поводу. И можжевеловые веники там бывают. Говорит, прочищают сюжетные дыры лучше любого редактора.

Агата кивнула.

— Поехали. Но сперва достаньте чехлы и спрячьте оружие. Я за технику безопасности.

Топор рубит по живому. Ружьё стреляет по правилам. А я должна сделать так, чтобы протокол не стал приговором.

***

Баня пахла старой берёзой и свежими черновиками.

Под синей униформой Агаты оказалась тёмная комбинация. Достоевский скинул сюртук, остался в льняных подштанниках. Чехов обмотался серым полотенцем.

Вошли в парную.

На полках сидел Трубецкой, прикрывая натуральный талант липовым веником.

— Муза здесь?

— Она считает, что мои стихи похожи на бублик без булки, — вздохнул Ляпис. — Вышла окунуться. В купель. Или в тираж.

Агата глянула на наручные часы. Стрелки не двигались. Она раздвинула руками пар. Там было пусто. Только на полке лежал мокрый лист бумаги.

Дверь скрипнула. Муза стояла на пороге в песцовой шубке на голое тело. Светлая чёлка падала на левый глаз.

— Здравствуйте, граждане преследователи.

Чехов прицелился в Музу. Она улыбалась, застыв восхитительной статуей. Он смотрел на неё через мушку, потом опустил ружьё и продекламировал:

Один испытывал к ней нежность,

Другой — одно желание.

Баран любил овцу за внешность,

А волк — за содержание.

Муза расхохоталась.

Чехов вскинул ружьё и нажал на курок.

Осечка.

Все вздрогнули.

Чехов, глядя на Музу, сказал негромко:

— Заряжал вчера. Ружьё, которое не стреляет, просто кочерга. Или палка без ёлки. Как писатель без музы.

— Антошка, Антошка! — улыбнулась Муза, стряхивая капли. — Рассказывай немножко! Или хотя бы предупреждай, когда заряжаешь!

Достоевский дёрнулся вперёд, поскользнулся и упал на колени перед Музой.

— Надо, Федя, надо! — сказала она, хлестнув его дубовым веником по плечам. — Заканчивай с преступлением и наказанием. А то я уйду к Толстому. Он хотя бы с эпилогами не торопит. У него на каждое слово — два, а то и поболе.

Нырнула в пар. Агата — за ней. Скрипнула дверь — и дождь ударил, как пощёчина. Муза уже стояла на крыше дровяного сарая. Ветер трепал подол шубки, как паруса.

— Хватит бегать, — крикнула она. — Садите меня. Но выбирайте тетрадь не в клетку. А в строку.

Спрыгнула. Растворилась в дожде.

В воздухе остался запах типографской краски. Так пахнет только что напечатанная книга, которую ещё никто не открыл.

***

В следственный кабинет Муза вернулась сама. Села на стул из ясеня. Агата защёлкнула наручники. Звук получился сухим и точным.

— Я тебя посажу в клетку, а не в тетрадь.

— Посижу. У меня время резиновое. Но сперва спроси, как избавиться от мучений и драм, чтобы получился шедевр.

Агата кивнула охраннику, чтоб уводил.

Достоевский положил топор на стол. Чехов повесил ружьё на гвоздь в стене.

Когда втроём ворвались в камеру, прочли только следы помады: «Ушла сушить бельё. Медный всадник ржавеет. Повествователь стареет. Крестова, не ставь на себе крест».

Наручники на стуле лежали сложенные крест-накрест.

Возвратились в кабинет.

Агата села и потрогала стакан с кофе. Остыл окончательно.

На столе заметила записку: «Исаакиевский собор. Я наверху. Вспотеете, когда доберётесь до вершины».

— Профессионалы, — пробормотала она. — Пишут лаконично — и гениально.

За мной!

***

После двухсот восьмидесяти четырёх ступеней винтовой лестницы запылали ноги, чугунные перила леденили ладони. Когда Достоевский, наконец, вытолкнул тяжёлую дверцу на площадку под куполом, город внизу показался размытой акварелью.

Золотой купол лоснился от небесной влаги. Муза сидела на кресте, болтая ногами.

Чехов выстрелил — гипсовый ангел раскололся пополам, изнутри выпали клочья газеты.

— Не каждая красивая форма наполнена прекрасным содержанием, — вздохнул Достоевский.

— Мимо! — крикнула Муза. — Учитесь точности!

Прыгнула, оттолкнулась от водосточной трубы и полетела над Аптекарской набережной. Агата неслась следом, задыхаясь. Мокрые булыжники скользили под ногами, дождь хлестал в лицо.

У Египетского моста Муза остановилась на перилах, балансируя над бурлящей Фонтанкой.

— Ухожу к поэтессе, которая пишет шёпотом. Её здесь нет. Только тень. Ах-ха-ха!

Шагнула в воду. Агата схватила за шубку. Муза превратилась в чайку и упорхнула. Пальцы сжали пустоту. В ладони осталась вода. Агата посмотрела на небо. Чайка кружила, и оттуда упала одно белое перо — на плечо Достоевского. И одно чёрное — на плечо Чехова.

Муза вынырнула у берега. Чёлка прилипла ко лбу.

— Ну что, ловцы смыслов, — крикнула, отряхиваясь, — наигрались? Мне надоело быть вашей игрушкой.

Достоевский занёс топор. Она не шелохнулась.

— Федя, кончай. Ты прозаик, а не мясник. Да и лезвие затупишь.

Он опустил топор. Вздохнул.

Чехов навёл ружьё, но Муза взмахнула рукой и отвела дуло.

— Антошка, твой выстрел в третьем акте. Какой сейчас?

— Второй.

— Ну вот. Не торопи композицию. Спектакль ещё не прошёл внутреннюю цензуру.

Агата достала жетон на шнурке. На нём были выцарапан крест и бантик.

— А я? Мне за что хвататься? За протокол, который никто не прочтёт? Или за стихотворение, которое никто не запомнит?

Муза остановилась.

— Ты ждёшь разрешения начать. Вот!

Она шагнула к Агате, поймала за подбородок и губами коснулась губ — горячо,как печать на рукописи. Отступила и исчезла в дожде.

Муза скрылась за углом.

Писатели опустили оружие.

Агата уперлась руками в холодный чугун решётки, глядя в чёрную, взбитую дождём Фонтанку. В дрожащем отражении на мгновение мелькнула причёска с розовым бантиком.

Моргнула. В воде отразилась только её злая физиономия.

Опустилась на гранит, выудила из кармана размокший протокол. Чернила расплылись в бесформенное пятно.

— Чего застыла? — спросил Достоевский.

Чехов подошёл, тяжело дыша.

— Жива?

— Пока не написала финал, — выдохнула Агата. — Значит, жива.

Агата поднялась. Мокрый протокол в кармане прилип к бедру. Она направилась к проспекту Медиков. Достоевский и Чехов молча пошли следом.

Дождь омывал город, но очистить не мог.

***

Агата вернулась в кабинет, сняла чумазые ботинки.

Топор лежал на столе, ружьё прислонилось к печке.

На столе — визитка. На обороте — след от чашки.

— Ну и чёрт с тобой, — сказала вслух.

Достала чистый бланк. Обмакнула перо в казённые чернила и вывела: «Протокол осмотра». Зачеркнула. «Постановление». Зачеркнула. «Глава первая». Тоже не то. Но уже теплее.

Посмотрела на свои заляпанные пальцы.

Вспомнила первую ночь в архиве: трое бессонных суток с переписыванием начисто старых дел по поручению Кошко. Чернила не отмывались. Как будто стали частью кожи. Это и есть подписка о невыезде из литературы.

И поняла: предательство — это не когда ты продал. Предательство — это когда ты молчал. Долго. Слишком долго.

— Достоевский точит топор, Чехов заряжает ружьё, я переписываю по десять раз. Ляпис выдал — и забыл. И его читают. Потому что он врёт легко, а я ищу трудную правду.

Писательство — это обязательство страдания. Сперва попробуй сочини, потом ещё продать попробуй. Получилось — начинай, как в первый раз. Не получилось — тем более.

Сложила листок треугольником, послала это письмо вслед за остальными в мусорное ведро под столом и начертала на новой.

— Может ли крупный автор издавать что угодно?

Но тут же зачеркнула.

Непогода порычала и унялась.

Агата взяла новый лист и написала: «В Петербурге поэт Ляпис-Трубецкой попал в лузу...»

Зачеркнула и исправила «сидел в луже». Лужа — это начало любой прекрасной истории. Потому что может стать облаком. Или тучей, если история плохая.

А в лузу попасть может только биллиардист или счастливый случай.

***

Дверь открылась. Вошёл босой Ляпис, обмотанный полотенцем до пояса.

— Мой веник не видели?

— В баню иди, — ответила Агата. — И плащ синий твой там же.

— Агата, ты всё переписываешь. А я — нет: у меня уже три тома в издательстве, а твоих — ноль.

— Потому что ты лентяй, Ляпис!

— Зато я спокоен! — он радостно помахал чистой и гладкой ладонью, попятился и, споткнувшись о порог, исчез в коридоре.

Агата перевернула бумагу и продолжила: «Ляпис пропал. Его рукописи никто не дочитал до конца. Даже он сам».

Из открытой форточки на подоконник выпала визитка с надписью: «Следовательница, брось протокол. Жизнь преврати в искусство».

Агата встала и провела пальцем по надписи — чернила размазались.

В двери появились две тени. Достоевский молча взял топор. Чехов взял ружьё. Каждый знал своё оружие. И каждый знал, что Муза не боится ни того, ни другого.

— Кто такой Ляпис, почему у него такие тиражи? — крикнула им вслед Агата.

— Обычный бумагомаратель! — ответил Чехов.

— Художественный вымысел, — не оборачиваясь, буркнул Достоевский.

Дверь закрылась. Каждый отправился в своём направлении.

— А вы, гении, вымысел или реальность? — крикнула она, но дверь уже закрылась.

***

На последней полосе «Петербургские ведомости» опубликовали считалку без подписи, как у той английской детективщицы, что любила считать жертв.

Десять литераторов вышли из тумана.

Один сел в лужу — и стало девять.

Девять литераторов ждали у Казанского.

Один исчез в черновике — и стало восемь.

Восемь литераторов точили топор.

Один зарубил лишнее — и стало семь.

Семь литераторов гнались за Музой.

Один ушёл к Толстому — и стало шесть.

Шесть литераторов парились на Лиговской.

Один сгорел без остатка — и стало пять.

Пять литераторов целились в ангела.

Одного сразила осечка — и стало четыре.

Четыре литератора за тенью устремились.

Один свалился с моста — и стало три.

Три литератора лезли на Исаакий.

Один сорвался с креста — и стало два.

Два литератора составляли протокол.

Один зачеркнул себя — остался один.

Один литератор сидел у окна.

Дождь смыл границы — и никого не осталось.

***

Достоевский выбросил сто набросков и закончил роман. Топор всадил в пень. Достать никто не смог.

Чехов перед отъездом в Ялту пальнул в стену, а вокруг изобразил: «Работай, когда музы нет».

Ружьё осталось в театре. Иногда стреляет само.

Галоши Ляписа нашли в луже у Казанского собора, в левом — последняя рукопись. Текст обрывался на середине.

Ляпис объявился в Крыму.

Как-то проходя мимо деревянного забора, не выдержал и написал чёрным карандашом на белых досках:

Три медведя, три лося...

Стёр —

и вышла сказка вся!

Он перечитал, довольно крякнул и удалился.

Две местные козы проводили Ляписа взглядами и подбежали к забору, чтобы приобщиться к прекрасному.

Из-за поворота вышел Чехов. Остановился, прочитал, поморщился. Достал платок, стёр надпись и написал взамен:

Стыдно остаться дурой,

Страшно всего лишиться.

Боже, не дай натурой!

Не искушай лисицу.

Сложно устройство мира,

Ложно и беспардонно.

Не сотворю кумира,

Не нацеплю корону.

Боже, не дай мне сыра!

Быть не хочу вороной.

Сунул платок в карман и ушёл. Ляпис вернулся, прочитал, вздохнул и побрёл за Чеховым. Козы одобрительно заблеяли.

***

Агата сидела в кабинете.

— Свидетель показал... — зачёркивала.

— Шёл дождь... — оставляла.

Дождь был единственным свидетелем, который не врал.

Она поняла, что Музу не посадишь рядом. Муза приходит только тогда, когда ты перестаёшь её ждать. Можно лишь переносить мысли и чувства на бумагу. А что написано пером — следует править. Первые пробы пера — не последняя редакция.

Агата приподняла и опустила стопку листов, готовых превратиться в новеллу.

— Может, пора вовремя остановиться?

Белый лист перевернулся. На обороте уже проступали строки: «В Петербурге капал дождь. Следовательница Агата Крестова сидела в кабинете и ждала...»

...Усмехнулась и завершила: «...и ждала, пока появится свидетель, который поможет разобраться с делами».

Агата встала к окну и потянулась. На подоконнике высохла лужа.

За окном по Невскому проспекту вприпрыжку шла Муза в белой шубке.

За ней — десять негритят. И все они улыбались. Потому что не знали, что их тоже кто-то придумал.

— Это литературные негры, которые мне помогут. Замысел, сюжет, жанр, герой, язык, конфликт, стиль, эпизод, пролог и финал, — подумала Агата.

И аккуратно закрыла форточку.

***