— Что ж… Славно поработали, девочки. Идите домой. Это розыгрыш. Ни один классик не пострадал.

Официантки кивнули и побежали переодеваться.

Кошко сунул блокнот во внутренний карман. Постоял. Посмотрел на пустые стулья. Потом подошёл к телефону, снял трубку и доложил:

— Господин Бе, Крестова и Дунькина в игре.

Свет в зале погас. Теперь — надолго.

***

АНОНС

7 ноября 1990 года. В подмосковном городке Чистоплюйске частные сыщицы Агата и Дуня расследуют убийство Чернова. Сначала по заданию Кошко. Потом для господина Бе, но уже в других обстоятельствах. Появляется Белкин. И заказ готов.

ЧАСТЬ 2. Чистоплюйск

Агата наморщила нос, открыла глаза. На подушке — мокрое пятно. Тронула пальцем — пахло не солью, а чернилами. Будто она плакала не глазами, а текстом.

Виски сдавило тупой болью, которая приходила, если она не писала больше двенадцати часов. Агата нащупала под подушкой огрызок карандаша, вдавила грифель в простыню и провела полосу. Боль отступила. Пальцы перестали дрожать.

Свалка горела третий день. Пожарные не ехали — в Чистоплюйске тушили только то, за что платили. Встала с кровати, шагнула к окну, ударилась коленом о тумбочку, рванула штору — кольцо отскочило — вдалеке плясало оранжевое пламя.

На тумбочке фотография: трое мужчин в милицейской форме у кремлёвской стены. Белкин, Чернов, Кошко. И рядом она — в форме, с глазами, которые ещё умели верить. То дело закрыли. Её уволили в день рожденья Ленина.

Агата перевернула фото. На обороте другая фотография. Две женщины. Одна в форме, другая в платке.

Рядом — зажигалка. Агата чиркнула, но прикурила не сигарету — уголок вчерашнего черновика. Бумага вспыхнула, пахнуло горелым воском и детством. Она затушила пальцами, не обжигаясь: привыкла. Спичка хрустнула пополам. Обугленная головка упала на линолеум.

В треснувшем зеркале — давно не комсомолка, но всё ещё спортсменка. Поэтому красавица.

На мгновение показалось, что оттуда смотрит седая старушка. Агата протянула руку к стеклу. Пальцы коснулись холодной гладкой поверхности. На стекле, словно изнутри, проявилась надпись: «Ищи убийцу. Найди себя».

Агата отдёрнула руку. Там остался синий отпечаток пальцев. Старушка в зеркале подняла голову, посмотрела на Агату и улыбнулась. Агата моргнула. В зеркале снова была она — молодая, злая, живая. Но на стекле всё ещё виднелся синий след. Агата сжала кулаки, вышла из зала, но странный холодок пробежал по спине: интересно, сколько времени я уже пишу эту историю? Или это она пишет меня?

Агата налила себе стакан холодной воды из-под крана и выпила залпом.

Дуня, соседка сверху, влетела без стука. Светлые волосы собраны в хвостик, утянуты розовым бантиком.

— Опять дверь нараспашку? Собирайся, поехали.

Дуня стянула бантик и перезавязала его туже. На мгновение её волосы стали седыми у корней, потом снова светлыми.

— Ты заметила? — улыбнулась Дуня и протянула конверт.

Агата пожала плечами и вскрыла конверт ногтем. Тысяча рублей, скомканных. Записка: «Социалистический, 9. Труп. Жду. Кошко». Буквы «К» продавили бумагу насквозь.

— Ты же это прочла под лампочкой?

Дуня посмотрела на обои, отошедшие у косяка, и надула щёки.

Агата надела синий спортивный костюм, потёртый плащ, резиновые сапоги. Пальцы нащупали на шее материнский серебряный крест.

—Талисман? — спросила Дуня.

Агата спрятала под майку: «Напоминание. Крест — это плюс, когда складываешь». В правом кармане плаща лежала сломанная авторучка Чернова. Золотое перо погнуто. Она носила её не как память. А как гирьку, чтобы не всплыть, когда совесть тянет на дно.

Подруги вышли на лестницу, где пахло капустой и сыростью. На стене кто-то написал карандашом: «Продам совесть, дорого». Ниже — другим почерком: «Даром не надо».

***

«Москвич» завёлся с первого раза. Дуня хмыкнула, протянула сушку подружке в рот. Агата зажала в зубах, выжала газ до отказа.

Чистоплюйск плыл за окнами, как призрак победившего коммунизма.

Бюст Ленина раз в квартал от ветра падал с пьедестала. Старики-коммунальщики ругали капиталистов и устанавливали монумент заново.

Снег лежал на обочинах не белый, а бурый — с вкраплениями мазута и окалины. Деревья стояли голые, как старые зубочистки, воткнутые в мёрзлую землю.

Недалеко от центра ждал открытия недостроенный девяностого года кинотеатр «Октябрь». На афише кто-то изобразил маркером: «Здесь показывают правду. Вход — рубль, выход — бесплатно».

На столбе висел плакат с портретом Ленина. Слово «ОКТЯБРЮ» было оторвано, осталось только «СЛАВА ВЕЛИКОМУ». Рядом, на заборе, кто-то вывел мелом: «Россия без царя — что изба без угла».

На стене морга появился плакат «Храните деньги в Сберкассе».

По радио передавали, что ночью в местном ресторане поубивались девять криминальных авторитетов. Агата убавила громкость, остановилась и огляделась.

В Чистоплюйске было так много вино-водочных магазинов и аптек, что казалось, жители рождаются лишь затем, чтобы вечером напиться и утром прийти за лекарствами.

Но Агата знала: русский человек не пьёт от слабости, а от силы, которую некуда деть.

В этом городе даже ложь пахла по-своему.

У Кошко — табаком и мятой.

У Белкина — перегаром и страхом.

У Чернова — остывшим чаем.

Агата привыкла улавливать запахи, связанные с людьми, — табак, духи, страх, — и по ним понимала, кто врёт.

Эта привычка досталась ей не от природы, а от службы в штатском уголовном розыске, где слова «не знаю» и «не помню» всегда пахли одеколоном «Шипр». Агата не просто читала протоколы. Она вдыхала город, и он всегда врал ей в лицо. Но сегодня город пах иначе. Сегодня он пах кровью.

— Хватит мечтать, подруга, — потрясла за плечо Дуня. — Опять дремлешь и чего-то сочиняешь. Трогай.

Проливной дождь хлестал по стёклам «Москвича».

Агата встряхнулась, похлопала по щекам ладонями, проморгалась.

— Издатель, которого называют господин Бе, разузнал, что цеховик Чернов сбежал из Москвы и унёс печатные матрицы — коротко бросила Дуня по лестничной клетке. — Нам передали плату за розыск. Сказал, пускать в ход стволы. Вся касса на кону.

***

Тугой руль увёл машину в Социалистический тупик.

Дом номер 9. Двери в подъезд нет. Внутри пахло сыростью и мокрой штукатуркой.

Агата поднялась на второй этаж. Дуня следом. У квартиры номер шесть дверь приоткрыта. Из щели тянуло запахом остывшего чая и типографской краски. Чернов работал в городской газете и всегда пах типографской краской. Пил только остывший чай, потому что говорил, что горячий чай обжигает душу, а остывший даёт ей согреться вместе с тобой.

— Подожди, — шепнула Дуня. — Там кто-то есть.

Агата разбежалась и влетела в дверь ногой — та распахнулась, ударившись о стену.

В кресле у окна сидел Чернов. Чёрная кожаная куртка. Голова запрокинута, рот приоткрыт.

Горло перерезано. Кровь подсохла, потемнела.

Агата присела – левое колено хрустнуло, прострелило до бедра. Она стиснула зубы, но не оперлась на руку Дуни.

Наклонилась над раной. Края разреза ровные, без рваных волокон. Так режут лезвием опасной бритвы.

Она замерла. На её губах выступила горькая, желчная слюна. Агата принюхалась к подсохшей крови и вдруг прикусила язык, ощущая чужую, металлическую горечь. Так пахнет измена, поняла она. Не смерть. Именно измена.

На стене кровью: «5:30».

Дуня шагнула ближе. Посмотрела на стену. Буквы кривые, наклон влево.

— Правша притворялся левшой. И это не кровь, а краска.

Вытащила из кармана сушку, разломила, одну половину положила на плечо трупа и прошептала: «Это чтобы ты вспомнил, как вкусно жить».

Съела вторую половину, вытерла пальцы о джинсы и, не оборачиваясь, вырвала из блокнота Чернова последнюю страницу. Сунула в карман. Страница была ещё тёплой.

Револьвер на полу, у правой ноги. На правой ладони пороховой налёт.

Дуня подняла револьвер за ствол — тёплый. Открыла барабан: все гнёзда пустые. Кто-то вынул патроны до того, как положить револьвер.

Агата упала на колени, прижала руку к груди Чернова— тёплый. Отдёрнула. Схватила за плечи, потрясла: «Вставай!» Он не встал. Она ударила кулаком по стене — кость хрустнула.

Дуня посмотрела по сторонам, потом Агате в глаза.

— Не ищи улики, Агата. Ищи, кому выгодно, чтобы чай в стакане остыл быстрее, чем кровь. Есть такая методика по раскрытию преступлений. Матрица ШУРА. Надо найти ответы на четыре вопроса.

Дуня стала загибать пальцы по очереди:

«Шрам — где рана?

Удар — чем и как?

Ритм — когда?

Автор — кто?».

Разжала кулак: «Если перепутать порядок, умрёт не жертва, а тот, кто ищет».

Агата опустилась на корточки. Колени хрустнули.

— Первый вопрос — Шрам. Где? На шее, — покачала головой Агата. — На столе стакан чая, который не допили. Но вода испарилась наполовину. Прошло пять часов. Когда осматриваешь место, не смотри на труп — смотри на то, что вокруг него изменилось. Стакан с чаем, окурок, положение тела. Преступник всегда оставляет след в порядке вещей, даже если убирает отпечатки.

Она перевернула окурок дорогой сигареты. На фильтре — отпечаток губ, помада «Балет». Чернов курил «Беломор».

Дуня посмотрела на руки Чернова. Потом на рану. Потом снова на руки.

— Второй вопрос — Удар. Как?

— Рана справа налево, — сказала Агата. — Чернов левша. Правой руки нет. Убийца стоял справа. Резал быстро. Чернов знал убийцу и не ждал удара. Револьвер на полу у правой ноги — театр. Чернов не мог держать револьвер в правой руке. Кто-то положил его после смерти.

— Третий вопрос — Ритм. Когда? — Дуня посмотрела на ходики, которые застыли на половине шестого.

— Мои часы показывают девять утра, — продолжила Агата. — Вода испарилась наполовину — прошло пять часов. Убили ночью. Часы перевели, чтобы сдвинуть время смерти. Всегда проверяй не только часы, но и то, что рядом: высохла ли вода в стакане, растаял ли снег на подоконнике. Время оставляет следы, даже когда его переводят.

Дуня подошла к окну. Посмотрела на улицу. Снег на подоконнике снаружи растаял только с одной стороны — с той, где стоял стакан.

— Стакан был горячим. Горячий чай стоял на подоконнике, когда за окном ещё шёл снег. Снег перестал в четыре утра. Чернов и гость пили чай до четырёх. Гость ушёл после четырёх. Убил между четырьмя и половиной шестого.

— Четвёртый вопрос — Автор. Кто и почему это сделал? — спросила Агата.— Убийца знал про меня. Хотел, чтобы я нашла это. Убийца не прячет улики — подставляет их. Подставлять улики может только тот, кто знает, как их ищут.

Дуня распахнула окно, перелезла на карниз, провела пальцем по следу, потом резко оттолкнулась назад, влетела обратно, врезавшись плечом в косяк.

Агата достала из его куртки ворох размокших блокнотных листов, где буквы плыли чернильным хаосом. На обороте одного из листов — текст, написанный её рукой. «Когда я успела это написать?»

Дуня вырвала блокнот и ткнула в одну из размытых строк.

— Это не бред покойника, Агата. Это манера нашего старого знакомого по кличке Шрифт. Адрес на въезде. Думай головой, мы теряем ритм.

«Москвич» дёрнулся у обочины. Агата выжала сцепление. Под тополем стояла чёрная «Волга». Мотор работал, стёкла тонированные.

Из машины вышли двое. Широкие. Спортивные костюмы. Золотые цепи на шее.

Первый — с монтировкой на плече. Второй перекидывал цепь из руки в руку.

Первый захлопнул дверцу «Волги» так, что стекло задрожало. Второй сплюнул под ноги и наступил на плевок — размазал его подошвой.

— Ну что, красивые, — ухмыльнулся первый, — поехали кататься?

— И водочкой питаться! — оскалился второй золотыми зубами

Агата посмотрела в зеркало заднего вида.

— Кататься люблю, — захлопала ресничками Дуня. — Но только с подружкой. А вы скажите, где Чернов прячет матрицы.

Первый достал «Marlboro», постучал сигаретой о ноготь. Тук-тук-тук. Закурил.

Второй почесал монтировкой подбородок. Металл скрипнул по щетине.

— Там, где вам делать нечего. Мы их уже продали. Езжайте. Пока целы.

Агата нажала на газ. «Москвич» дёрнулся. Она держала сцепление.

Дуня высунулась в окно.

— Спасибо за приглашение. Но мы пас. Мы не пьём, мы едим.

Помахала половинкой сушки.

Дуня вздохнула.

— Врут. Не знают, где матрицы.

Агата отпустила сцепление. «Москвич» рванул вперёд.

***

Заброшенная типография встретила их темнотой. Пуля пробила окно «Москвича». Стекло осыпалось внутрь салона. Запахло горелой шерстью и порохом. Агата скатилась на пол. Дуня среагировала быстрее — рванула рычаг, жёстко протаранила чужую машину в темноте и, высунув в окно револьвер, трижды выстрелила на вспышки. Вражеский огонь заглох.

Дуня вывалилась из машины, перекатилась под грузовик, выстрелила дважды на звук, потом рванула вперёд и выбила дверь ногой. Агата прижала тощего мужичонку коленом к асфальту, наставив ствол в висок.

Скупщик по кличке Шрифт хрипел, глотая водяную пыль:

— Зачем тебе Чернов? Спроси у своей девки. Дуня вчера сама крутилась у его складов. Вас сдали.

Агата медленно перевела ствол револьвера на напарницу. Воздух между ними застыл. Дуня даже не подняла рук. Она посмотрела на Агату с профессиональным презрением коллеги, которая видит плохую работу.

— Текст Шрифта рассчитан на дураков, Агата. Ты веришь первому встречному слову? — Дуня спокойно залезла в карман, достала изорванную страницу из того же блокнота и швырнула её под ноги Агате.

Это была фальшивка — Шрифт пытался стравить их, чтобы подчистить сюжет. Агата нажала на спуск без предупреждения. Ложь была вычеркнута, Шрифт осел в грязь.

Дуня подошла ближе. Её пальцы вырывали листы из блокнота с описанием потасовки и перестрелки на кирпичном заводе.

— Нас водят по кругу, Агата. Это тупик. Слишком много лишнего мусора вокруг него. Избавься от этой грязи, оставь суть.

На самом нижнем, почти прозрачном слое бумаги, который Дуня очистила от клякс, было продавлено только одно слово: «Литера».

***

Магазин встретил их разбитой вывеской. Внутри гулял лишь холодный ветер. Без шума и пафоса. В глубине тёмного зала, среди стеллажей с пожелтевшими книгами, стоял человек. Его плащ был безупречно, неестественно белым.

— Это моя коллекция, — сказал он, не оборачиваясь. — Оборванные мысли.

Книги вокруг не лежали, а стояли, как восковые свечи. Он перелистывал страницу за страницей, отрывая от каждой нижний уголок и складывая их в карман.

— Вы опоздали, Агата, — тихо сказал он. — Чернова больше нет. Теперь я Белкин. Моя история начинается со следующей страницы.

Он протянул руку. Агата молча отдала ему грязный, залитый кровью блокнот Чернова. Белкин спрятал его и положил на полку белоснежный конверт.

— Здесь расчёты издателя. Он нанял вас, чтобы вы нашли матрицы, а потом списали его долги на покойника. Вы должны были погибнуть ещё возле типографии.

Агата посмотрела на конверт. На его чистой поверхности отчётливо виднелся тёмный, свежий след — пятно от краски.

***

Она моргнула. И оказалась в своей комнате.

Запах мазута и пороха исчез. Завоняло только дешёвыми сигаретами «Космос». За окном выл всё тот же ноябрьский ветер девяностого года. Агата сидела за сосновым столом, вглядываясь в лист, торчащий из каретки машинки «Москва».

Никакого автомобиля «Москвич» не было. Только звон в ушах от выстрелов — густой, медный — ещё продолжал вибрировать в черепе, словно кто-то ударил в колокол прямо над её ухом. Из-за спины раздались шаги, и Дуня — её беспощадный редактор — заглянула через плечо на испачканный чернилами лист.

— Ну что? Вырезали главу с бандитами? Так гораздо лучше. Издатель будет в восторге от такого финала. Массы купят детектив, а критики сойдут с ума от глубины, — коротко бросила Дуня.

Агата перевела взгляд на стопку листов справа от себя. Весь этот путаный, грязный бред про Чернова, Шрифта и бандитов — всё это было исчеркано её собственной рукой. Она взяла эту пачку черновиков, под одобрительным взглядом Дуни порвала пополам и сбросила в железное ведро у ног.

— Я вычитала последнюю версию. Штампы есть… Но пора публиковать, потому что совершенствовать уже некогда, — улыбнулась Дуня.

— Издатель хотел детективный боевик для вокзальных ларьков? — Агата резко поднялась и посмотрела на Дуню. — Он его получит. Но в финале он прочитает про собственную подлость. Это его личный капкан. Издатель не прячет свои долги — подставляет меня. Подставлять автора может только тот, кто знает, как он пишет. Кто знает про матрицу ШУРА. Кто учил меня думать.

На столе осталась лежать одна-единственная, чистая папка. Из хаоса и вычеркнутых героев родился идеальный текст. Агата заправила в каретку новый, белоснежный лист, ударила по клавише, ставя точку, и вывела на титульном листе: «Беловик».

— Это не моя книга, а его книга готова к печати.

Взяла новый лист. Написала: «Я знаю, кто убил Чернова». Зачеркнула.

— Завтра меня вычеркнут. Но эту строчку — нет.

Агата посмотрела на фото и вспомнила 22 апреля. Кошко пришёл к ней. Сказал: «Подпиши. Или я подпишу твой приговор». Она подписала. Чернова уволили. Через месяц убили. Заказчик знал, что 23 апреля объявят перестройку в Советском Союзе…

Теперь она видела то, чего не замечала раньше. Белкин стоял чуть позади всех. Рука в кармане. На рукаве — чернильное пятно. Те же чернила, что были у неё во рту утром.

Дуня кивнула.

— Тогда пошли пить чай. Завтра родим новый черновик.

***

АНОНС

Достоевский точит топор. Чехов заряжает ружьё. Агата Крестова ловит Музу, которая сводит гениев с ума. Погоня по мокрому Петербургу. Никакого ванильного детектива. Только кровь, чернила и русская тоска по правде.

Кто без оружия — тот графоман.