Отец Маршенуара умер, так и не признав собственного сына, или, что тоже возможно, он узнал его, но решил промолчать. Многолетняя тишина разлуки и недовольства между ними не нарушилась даже в предсмертный момент. Коленопреклоненный Маршенуар провел последние два часа предсмертной агонии отца подле него. Исполненный молитв, он раскаивался во всём, держа в дрожащих руках свое сердце, как чашу, в надежде, что сейчас в нее упадет слово, взгляд или просто жест прощения. Загадка смерти вошла без стука и села между ними на свой таинственный трон.

Маршенуар хорошо знал эту царицу Савскую, что повсюду колесит со своими жуткими загадочными богатствами! Он призывал ее в зловещие дни своей жизни, и она подходила к нему так близко, что он чувствовал ее дыхание и пил ее пот. Этот приход оставлял после себя трещины по всему сердцу и ужасный запах гнили.

Но в этот раз ее визит имел гораздо больше последствий. Маршенуар вдруг ощутил в себе небывалый сыновний трепет, и очередной разрыв с отцом стал для него сильнейшим ударом, несоизмеримым с остатком энергии, на которой держался его моральный дух.

На мгновение он забыл обо всём: о двух существах, которых любил, о грандиозных замыслах своего разума, даже о трупе, посиневшем под тяжестью его взгляда. Леденящий порыв одиночества охватил его в этой скорбной комнатке, затуманенной страхом. Он почувствовал свою «исключительность и бесконечную нищету», именно эти характеристики приписаны грозному Господу Саваофу. Маршенуар сглатывал слезы, как ребенок, брошенный в темную кладовку.

Однако терновый куст снова покрылся черными цветами с отравленными мятежом шипами, которые Маршенуар по доброй воле вгонял в собственную руку.

– Почему жизнь так тяжела? К чему эта непреодолимая засуха вокруг несчастного человека? Почему богатство разума сходит за действенное проклятие, которое приносит сплошные пытки? И почему страдалец непременно оказывается в ловушке из-за того, что возможности его разума пребывают в постоянном неразрешимом противоречии с душевным складом?

Все его труды, направленные на прославление истины и на утешение братьев по несчастью, заканчивались сумятицей и горем. А влечения его плоти… через какой ад он прошел, чтобы искупить их! Всё было кончено, всё потеряло значение и ушло в далекое прошлое, все грехи смылись слезами раскаяния, неотъемлемого на пути верного христианина. Безвозвратно утек поток грязи и разврата, но в сосуде памяти сохранился осадок самых извращенных былых скорбей, которые безмерно истязали его.

Ему привиделось, что два женских трупа, когда-то оплаканных им, распростерты справа и слева от тела отца, а в их ногах лежит четвертое, еще более прискорбное, бездыханное тело ребенка.

Этих двух женщин Маршенуар обожал до безумия. Он совершил абсолютное чудо, когда обратил их сердца друг на друга. Первая из них, вырванная из стойла проституции, после двух лет их совместных мучений умерла от чахотки на больничной койке какого-то приюта, куда этому страдальцу, оставшемуся без единого су, пришлось ее перенести. Узнав о смерти бедняжки из официального уведомления, он захотел хотя бы достойно похоронить ее, и тогда, в момент временного отсутствия его верного друга, ему пришлось проглотить прорву грязи, чтобы добыть несколько франков для оплаты дешевой похоронной процессии, которая прибыла всего за минуту до того, как ее тело выкинули бы из больницы.

Это жалкое обнаженное тело, брошенное на секционный стол в анатомическом театре, грубо выпотрошенное и окруженное обрезками кожи после вскрытия, уже сочилось отвратительной трупной жижей. Именно с этого момента опустошенный созерцатель начал постигать опасную науку глубинной Бездны!

XX

История второй покойницы была не менее трагичной. Маршенуар не удостоил ее супружеством на загаженной койке, под рев свинарника для развратных пьяниц, певших им эпиталамы.

Эта дурная женщина, распутница, плевать хотела на правосудие. Одна из безответственных охотниц, обычно неразборчивых в связях и погрязшая в среде бездарных виночерпиев, не способных наполнить до краев бочку человеческой жизни.

Однажды ночью на какой-то улице он встретил ее, безутешную и бесприютную. Ее бесконечно пошлая история жизни равнозначна душераздирающим судьбам ста тысяч других женщин. Соблазненная безликим прохвостом, который почти сразу же растворился в необозримых пространствах города, изгнанная из своей скромной семьи и брошенная в свободное плавание, как обломок затонувшего корабля, она попала под абсолютную власть одного из тех мерзких головорезов, наполовину сутенеров, наполовину стукачей, которые ради выгоды берут на откуп ошметки чужой невинности.

Вынужденная месяцами отдавать свою плоть на съедение сладострастникам, ежедневно находясь под угрозой ужасного надругательства, несчастная, явно негодная для этой работы, она умирала от страха, и не решалась возвращаться в это адское логово, и поэтому без колебаний приняла всю помощь Маршенуара, кроме значительной для нее суммы, состоявшей из нескольких монет в сто су.

Маршенуар, неспособный на то, чтобы воспользоваться ее бедственным положением, и исполненный благих намерений, несколько ночей подряд спал на стуле, пока на постели в его комнате пряталось вожделенное существо, дрожащее при одной мысли о необходимости показаться наружу. Он должен был влюбиться с особой страстью. В конце концов слабый христианский дух поддался искушению и они разделили общее ложе, вскоре после чего страстность Маршенуара вознаградилась нежданной беременностью.

В то время ему платили кое-какие деньги за работу в государственном архиве, где он прошивал засаленные институтские отчеты о количестве произведенного китового жира. Беременность значительно усугубила бесконечную нужду, но не испугала его. Он уже привык к своему геройскому сожительству, и поэтому перспектива рождения ребенка отнюдь не смутила его, а сошла за благословенный довесок ко всем остальным невзгодам.

Однажды вечером, в ту пору, когда несчастная возлюбленная Маршенуара была уже на сносях, ее, избитую до полусмерти, вместе с новорожденным младенцем приволокли домой. Новоиспеченная мать случайно наткнулась на своего бывшего работодателя, который зверски избил и отпинал ее на глазах у целого стада лавочников, которые молча стояли и смотрели на это. Бедняжка скончалась ночью после преждевременных родов, оставив единственному в жизни другу вымученный подарок в напоминание о самой упоительно наивной нежности.

Он взялся за сына с диким рвением. В этой первобытной душе, исковерканной лишениями, отцовское чувство разгорелось, как пожар.

Это была его новая мания, итог всех сердечных потрясений прошлого и всех прежних ненастий, некое возвышенное проявление его страсти, теперь одухотворенной, сосредоточенной и направленной исключительно на колыбель этого хилого птенца.

Опасаясь смертоносной заразы, которую можно подхватить в далеких от дома яслях, Маршенуар нянчился с малышом сам и благодаря своей любовной энергии смог выкормить его до пятилетнего возраста. И чего ему это стоило! Но он умышленно искал счастья в своем страдании и с упоительным стоном претерпевал лишения. Ради своего ребенка он прошел бы весь млечный путь боли!

Исполнив пятнадцатое или двадцатое унизительное поручение, продиктованное нуждой, он приходил за ребенком к старушке-соседке, которая сидела с ним в отсутствие Маршенуара. В какой же восторг приводили его эти минуты!

Он вцеплялся в этого младенца с силой Геракла, обхватывающего великого сына земли Антея. Он не разомкнул бы руки, даже если бы само небо обрушилось на него. Он, как похититель, быстро нес ребенка в свою каморку, исступленно прижимая его к груди. Он доходил до безумных приступов нежности, восторженного лепетания, неудержимых рыданий. Из сердца Маршенуара вырывались такие бурные потоки любви, что малыш даже не чувствовал страха перед его неистовством и дрожал только от нежности этих ужасных объятий!

Увидев измученного от рыданий отца, ребенок пытался утереть ему слезы кончиками своих слабых, бледных пальцев.

– Бедный папочка, не плачь, ты хорошо знаешь, что твой маленький Андре не хочет умирать без твоего разрешения, – говорил он отцу в момент их последнего прощания, преждевременно освещая его удивительным светом сострадания из двух лампад своих огромных глаз, обреченных в скором времени закрыться навсегда.

Это хрупкое создание вскоре испустило дух, что причинило непоправимый урон сердцу несчастного человека. Увы, он не был чудотворцем, способным исцелить свое дитя. Даже это суровое утешение не было ему даровано! Судьба, до сих пор просто безжалостная, внезапно проявила такое ужасное зверство, такое дьявольское уродство, что даже вопль вечного проклятия можно было бы смело назвать удушающим отчаянием более щадящего ада!

Как же наступила смерть? Несчастный грешник так этого никогда и не узнал. После трех дней поисков необъяснимой пропажи Левердье нашел тело бедного малыша в морге. Оно лежало между утопленником и забитой женщиной, отдаленно напоминавшей его мать. Было установлено, что объект умер от истощения.

Как это произошло и почему? Вопросы без ответов, неразрешимая тайна, которую никто не мог прояснить.

И снова Левердье взял на себя все заботы! Две недели Маршенуар пребывал в состоянии невообразимого исступления. На похоронах потребовалась помощь комиссара полиции и восемь пар крепких рук, чтобы оторвать его от тела сына. Он пришел в себя лишь через два месяца после необъяснимой бурной лихорадки, когда его могучий организм в очередной раз переиграл смерть, которая, казалось, была для него неизбежна уже много раз.

XXI

Теперь читатель может вообразить мысли и чувства Маршенуара, пребывавшего подле тела отца, в смерти которого он винил одного себя. Призрачное возвращение его грез об отеческой любви озарило мстительный альянс его сожалений странным пустынным светом, который, подобно убывающей луне, успокаивает водную гладь. Искупительные протесты его прошлого в очередной раз показали ему неоспоримую справедливость мечей в сердцах, готовых быть пронзенными.

Правда, меч в его случае – слишком благородное орудие для боли. Его сердце было обставлено сваями, вбитыми молотом весом в целый мир и с сотней тысяч людей на рукояти!

Но в тот момент умозрительной деградации его рассудка, охваченный грандиозной, почти священной сыновней любовью, соизмеряющий собственные страдания с предполагаемыми страданиями усопшего, Маршенуар убеждал себя, что безукоризненное правосудие творилось тогда и происходит сейчас, предлагая безупречные решения; просто ему, как он думал, не под силу понять их непостижимое изложение. Такие умозаключения окончательно растрогали его, и поток слез посреди неустойчивого душевного молчания лишь усилился. Почтальону пришлось вручать ему письма в самый разгар этой чувственной бури.

При его тогдашней склонности всё возвеличивать собачья преданность Левердье показалась ему огромной, сверхчеловеческой, и, к небывалому счастью, он в этом не ошибся. Левердье был поистине уникален. Он будто создан был специально для того, чтобы посвятить свою жизнь исключительному существу, которое осталось бы без него в полном одиночестве. Выражаясь экстравагантно и чудовищно, можно сказать, что такая самоотверженность Левердье была генитальным придатком мужского достоинства Маршенуара, который, вероятно, был бы бесплоден без этого ниспосланного свыше яичка!

Поэтому письмо от Левердье стало для него утешением, эликсиром, небесной влагой. Без всяких колебаний он решил отправиться в путь, рекомендованный человеком, практическая проницательность которого была многократно проверена. К тому же уединение в Гранд-Шартрёзе уже давно было одним из его обетов, и он загадочно улыбнулся возможности исполнить его.

Воистину, он был далек от монастырского жизненного уклада. После смерти сына два года назад ему пришла мысль податься в Ла-Трапп^[23] и попытаться обрести себя в этой святой обители. Опыт, проведенный на высшем уровне, дал практически отрицательный результат, и ему открыто сказали о том, что его активное богатое воображение противоречит укладу жесткого и набожного ацефала, называемого траппистом.

Однако несколько недель благоговения в лоне более продуманного движения святого Бруно^[24] показались Маршенуару чрезвычайно привлекательной идеей. В успокаивающей безмятежности этой пустыни он мог бы спокойно проверить некоторые метафизические умозаключения, еще не до конца разработанные, чтобы включить их в книгу, которую он задумал в изнурительных муках своего парижского существования. Прежде всего, он поддержал бы свою измученную душу в монашеском затворничестве тишины и молитвы, что, несомненно, восстановило бы его умиротворенную силу.

Женщина, которую Левердье называл Вероникой, не была любовницей Маршенуара, хотя жила с ним и за его счет. Невероятная заботливость верного друга избавляла Маршенуара от грызущих забот об ее обеспечении на всё время его отъезда. История их встречи столь же проста, сколь маловероятна.

Вероника Шемино, некогда известная в Латинском квартале под выразительным прозвищем «Присоска», была роскошной проституткой, у которой не было конкуренток по крайней мере десять лет из двадцати пяти, проведенных на этом поприще. И всё же одному Богу известно, какие ужасные бедствия претерпел этот корабль разврата!

Рожденная в бретонском порту, дочь проститутки, обслуживавшей матросов, которую одурачил неизвестный космополит, она росла в этой клоаке сама по себе. Ее осквернили еще в детстве, в десять лет она уже покрылась язвами, а в пятнадцать была продана матерью. Ее выпотрошили во всех рыбных лавках похоти, она отметилась за каждой стойкой распутства, в нее впивались все зубы уродливого разврата.

Бульвар Сен-Мишель хорошо знал эту дерзкую рыжеволосую девчонку; она, казалось, несла на своей голове все те костры, которые она разжигала в юношеских чреслах школяров!

В целом ее нельзя было назвать послушной девочкой. Хотя она и делала странные выпады в сторону мужчин, которых, как она утверждала, любила, эта алчная валькирия совершала ужасные грабежи, из-за чего она становилась бесконечно опасной для многих семей. За исключением нескольких редких и необычных прихотей, из-за которых она иногда делила свою постель с бродягами, что приблизительно могло объясняться ее желанием разделить с ними мутную тоску по жизни в подчинении, даже ее самые искренние ласки отличались нарастающей продажностью, доходящей до лиризма. Она твердо верила, что все мужчины, которые ее хотели, были богатыми паралитиками, которых не сможет обескровить никакое кровопускание.

Однако ее алчность, которой стоило опасаться, не была отвратительной. Она запросто выворачивала свой кошелек, помогая менее преуспевающим в работе подругам, и иногда даже внезапно приглашала к себе первого попавшегося попрошайку, к невыразимому ужасу какого-нибудь своего смущенного гостя, которому в случае произнесения любой крамолы угрожали появлением Адамастора^[25].

XXII

Маршенуар должен был вытащить ее из этого водоворота. Однако он вряд ли понимал это из-за тяжести собственных проблем. Он только-только стал приходить в себя и успокаиваться после тяжелейшего душевного потрясения, о котором было сказано выше. У него совсем не было желания вновь кого-то спасать и выкупать пленниц, которые обошлись ему так дорого и которых за последние десять лет было слишком много, несмотря на то что упоминания заслужили только две женщины, дольше всего прожившие с Маршенуаром и так трагически его покинувшие.

К тому же в его душе произошел великий переворот, который предшествовал недавней катастрофе. Он жил в самом аскетическом воздержании, и софизмы плоти больше не играли никакой роли в победоносной решимости его воли. В полной мере восполнив запас умственных и физических сил, он стал самым мягким и недосягаемым из всех мужчин.

Никакие несчастья в жизни Маршенуара не предвещали начала отношений с Присоской. Когда он подружился с Левердье, его голодный бродяжнический образ жизни наконец прекратился. Теперь он мог кое-как заработать себе на жизнь, а также часто и на жизнь других, на совершенно разных поприщах, из которых литература была наименее прибыльной. Уже известный по газетным скандалам и даже немного знаменитый, этот мрачный человек, столь непохожий на всех остальных, далекий ото всех разговоров и сутолок, сильно заинтриговал заядлую бродяжку, которая обычно видела его за обедом в нескольких шагах от себя, в ресторанчике на перекрестке возле обсерватории. Дошло до того, что она всё о нем разузнала и захотела им овладеть.

Попытка подобраться к нему обходными путями, как и следовало ожидать, ни к чему не привела. Это было бы слишком мелко для величия их истории. Маршенуар, очень мягкий под своей маской религиозного фанатика, не поднимая взгляда, отвечал на ее язвительные замечания, которые она считала важными для разговора, настолько безжизненными и односложными фразами, что, казалось, он достает их с самого дна колодца безмолвия.

Раздраженная его примитивными ответами, она однажды сказала ему:

– Мсье Маршенуар, я жажду и желаю вас. Хотите переспать со мной?

– Мадам, – простодушно ответил он, – вы промахнулись. Я никогда ни с кем не сплю.

Это была чистая правда. Маршенуар неистово работал днем и ночью и лишь несколько часов дремал в кресле, что он и объяснил ей в такой лаконичной форме.

Эта рыжая бестия, ошеломленная его ответом, решила подобраться к нему с помощью назидательных речей – единственный прием, который ей еще никогда не приходилось применять. Она, как заботливая мать, говорила о необходимости более тщательной гигиены, о продолжительности рабочего дня и необходимом отдыхе ночью, предназначенной, по ее словам, только для сна. Она стала уверять его, что мыслящему человеку нужен кто-то для мелких поручений и забот. Маршенуар заплатил за обед и больше никогда не приходил в этот ресторан.