Глава 8. Качели

Музыка: «Rachmaninov / Arr. Press for Violin and Piano: 14 Romances, Op. 34: No. 14, Vocalise» (Maxim Vengerov, Ian Brown, Сергей Васильевич Рахманинов)

«Tchaikovsky: Violin Concerto in D Major, Op. 35, TH 59 - 2. Canzonetta. Andante» (ВикторияМуллова, Boston Symphony Orchestra, Seiji Ozawa, ПётрИльичЧайковский).

«Violin Sonata No. 26 in B-Flat Major, K. 378: I. Allegro Moderato» (Bruno Zwicker, Rosel Molzer, Вольфганг Амадей Моцарт)

Здесь, конечно, версия с оркестром, но на видеохостингах можно найти исполнение для скрипки и фортепиано.

Пока я впадаю в лёгкий ступор, к нам выходит милая девушка‑гид. Объясняет правила встречи. Я не слышу её, но мозг профессионально вылавливает ключевые моменты: не пользоваться телефоном, идти только за гидом, снять обувь, не разговаривать громко, слушать гида. Только спустя минут десять, когда нам выдают инструкции со шрифтом Брайля, я понимаю, что девушка сама слепая.

— Всё в порядке? — заботливо уточняет Яша. — Ты какая‑то притихшая.

— Да‑да, — киваю. — Просто удивлена.

Не готова делиться этим ни с кем. Даже девочки не знают. Яша же довольно улыбается: ему нравится удивлять меня. Внутренне настраиваюсь. Не должно быть ничего страшного.

Шаг за шагом, когда вокруг становится всё темнее, я собираю себя в кучу, борясь с подкатывающей паникой. Концентрируюсь на горячей руке Яши, что лежит у меня на плече. Сама я держусь за плечо гида, но точкой опоры становится мужчина. В темноте он ощущается для меня центром вселенной — точкой спокойствия, которую никак не могу найти внутри.

С трудом устраиваюсь на каком‑то низком кресле. Чувствую себя некомфортно. Лишённая зрения, ощущаю себя неполноценной. Всё время кажется, что в этой темноте кроются чужие глаза. Сотни глаз. Я их не вижу, а они меня видят. Смотрят, оценивают, комментируют. Ёжусь от липкого чувства, что разливается по телу. Суетливо поправляю офисную юбку, прижимая руками её подол к коленям. Отвратительно некомфортные ощущения.

Гид оставляет нас одних, и мир погружается в полную темноту. Откуда‑то из сведённого судорогой живота поднимается пока ещё тихое, но почти осязаемое чувство страха. Такой тишины я не чувствовала уже давно. С тех пор, как переехала в Москву, точно. В мегаполисе, который никогда не спит, всегда что‑то звучит: дороги большого города, соседи, бытовая техника или просто клавиатура от ноутбука, за которым ты работаешь.

Здесь же стоит абсолютная тишина, которую нарушают только наше с Яковом неровное дыхание и прерывистый стук собственного сердца.

Прежде чем чувство страха поглотит меня без остатка, тишину разрезают первые звуки скрипки. Тихие, едва уловимые, они плавно нарастают. Постепенно к ним прибавляются нежные ноты пианино — тоже едва ощутимые, будто пёрышки, бегающие по голой коже. Постепенно фантомные прикосновения становятся увереннее, и пёрышко сменяется мурашками. Кажется, что музыка не просто звучит — она физически трогает тебя. Будто невидимые глаза превратились в руки: сокрытые темнотой и безнаказанные неизвестностью, они гуляют по твоему телу.

В небольшом зале звучит Рахманинов. Я без труда узнаю его, ведь именно эта мелодия пленила меня ещё в школе. Знакомая музыка должна была расслабить и погрузить в чувство покоя. Вот только на смену страху приходит боль. Почему‑то вместо наслаждения любимыми мотивами меня захлестывают болезненные воспоминания.

Вот я, совсем ещё девчонка, просыпаюсь от звонка домашнего телефона. У нас был модный: с базой и переносной трубкой. Мобильные телефоны тогда уже были в ходу, но и от городского родители не отказывались, да и бабуля всё никак не могла привыкнуть. Темноту осенней ночи разрезает резкий звук механической музыки. Отец баловался с телефоном и вместо обычного звонка настроил мелодию Моцарта.

Искажённая корявой полифонией, эта мелодия стала символом горя и утраты. Моё маленькое сердце тогда разорвалось от боли и непонимания, и сейчас эти чувства накрыли с головой.

Дрожащей рукой я стираю слёзы, что молчаливым, но нескончаемым потоком текут из глаз. На смену Рахманинову приходит Чайковский. Я не помню названия произведения, но для меня оно всегда было олицетворением самой грусти. Даже с полным набором чувств эта музыка пробирала меня насквозь, а сейчас, лишённая зрения, я будто выворачиваю свою душу наизнанку. Личное, тщательно оберегаемое, выносится на суд общественности и разрастается до гигантских масштабов.

Скрипка поёт, а фортепиано вторит ей, а моя боль растёт и множится. Мне чудится запах яблок и корицы. Так пахла шарлотка из моего детства. Вместе с запахом приходят и долгие зимние вечера под телеканалом «Культура», когда мы болтали с бабушкой обо всём. Как она учила меня думать, анализировать, решать.

Моя бабуля была школьным учителем. Приехала в село по распределению после пединститута, встретила моего деда, старшего механизатора, и осталась там. Постепенно люди всё больше бежали из села, а школа работала. Так бабушка из учителя начальных классов превратилась в преподавателя всего. Грусть от потери самой близкой в мире души, что обычно мирно таится в дальнем уголке сердца, затапливает меня целиком. От макушки до самых пят.

Неожиданно мелодия сменяется. В помещение, казалось, насквозь пропитавшееся моей болью, врывается весёлый и беззаботный Моцарт.

Неожиданно что‑то касается моей руки, и я вздрагиваю всем телом, тихо пискнув. Сдержать вопль страха стоит всех остатков моих моральных сил. С запозданием в пару секунд я понимаю, что это всего лишь Яков, который решил взять меня за руку.

Где же он раньше был?

Получив опору в виде тёплой мужской руки и невесомых поглаживаний шершавых пальцев, я выдыхаю. Я не одна. Ни в моменте. Ни в мире. Именно в этот миг ко мне приходит осознание, что всё в моей жизни может быть по‑другому. Всё наладится.

Лёгкие заполняет новый аромат. Корица остаётся, но её вытесняет миндаль и табак, потом приходит сладость ванили. Не сразу понимаю, что этот запах прочно ассоциируется с Яшей. Это не просто запах, это воспоминание о нас. Может, мои рецепторы просто играют со мной злые шутки? Просто усиливают восприятие, или и вовсе это лишь игра разума.

Музыка постепенно затихает, и я остаюсь в полном эмоциональном раздрае. По времени вряд ли прошло больше получаса, но эмоционально‑сенсорные качели, на которых прокатилось моё подсознание, просто выпили мои силы.

На какое‑то время наступает тишина. Всё та же абсолютная тишина. Мне больше не страшно, и паника не поднимается: в воздухе всё ещё горит аромат Яши, а моя рука крепко сжимает руку мужчины. Я не одна. Мне не страшно.

— Что вы чувствовали во время концерта? — неожиданно разрезает тишину голос нашего гида, и я вновь вздрагиваю, сильнее цепляясь за Яшу.

— Мне показалось, что я плыву в море звуков. Казалось, что звуки физически окружают меня, и я плыву в этом потоке, — первым отвечает Яша. Его голос звучит слегка хрипло после долгого молчания.

— Для меня это стало очень сильной сенсорной перегрузкой, — отвечаю честно, поражаясь, насколько надломленно звучит мой голос.

Гид ещё задаёт вопросы, но я больше не вступаю с ней в диалог, предоставляю Яше возможность отвечать за нас двоих.

Мы выходим обратно, и, пока Яша решает какие‑то формальности, я ухожу в туалетную комнату, которая, к счастью, оказывается рядом. С ужасом смотрю на своё распухшее лицо с поплывшим макияжем. Трачу добрых десять минут, чтобы превратить себя в подобие адекватного человека.

— Всё в порядке? — спрашивает Яша, ожидая меня у выхода.

— Да, — вяло улыбаюсь. — Просто это, правда, оказалось очень сильным для меня.