Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:

– Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.

Я намеревался подойти к этому вопросу не торопясь, но вышло все в спешке.

– Завербовать? – Я с интересом заметил, что Вернер тоже, как и я, несколько опешил от этого сообщения. – А какая-нибудь предыстория у этого вопроса есть?

– Ты имеешь в виду, был ли какой-нибудь разговор со Штиннесом? Сам хотел бы это знать. А из того, что мне удалось выяснить в разговоре с Дики, я понял, что решили пойти напролом.

Вернер откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул воздух через сжатые губы.

– И кто будет пытаться сделать это?

– Дики хочет, чтобы ты.

Я сделал глоток этого крепкого кофе. Держаться и говорить я старался без натянутости. Видно было, что в Вернере идет борьба двух чувств – возмущения и радости. Вернер безуспешно пытался снова стать штатным сотрудником нашего ведомства. Но он понимал, что выбор пал на него не потому, что там признали его способности, а вследствие того, что у него самый удобный выход на Штиннеса.

– Да, это большой шанс, – зло произнес Вернер, – большой шанс на удачу. И Фрэнк Харрингтон и все прочие, которые мазали меня грязью все эти годы, получат новый предлог марать мое имя и дальше.

– Они должны отдавать себе отчет в том, что тут мало шансов, – успокоил я его. – Но если дело выгорит и Штиннес пойдет на это – о тебе вся деревня заговорит, Вернер.

Вернер вяло улыбнулся:

– И восточная часть деревни, и западная?

– О чем это вы тут говорите? – осведомилась Зена, вернувшись с кофе. – Небось что-то об Эрихе Штиннесе?

Вернер метнул на меня взгляд. Он понимал, что я не хотел бы продолжать разговор при Зене.

– Если я пойду на это, то Зене надо знать, Берни, – извиняющимся тоном произнес он.

Я кивнул. В действительности все, что я сказал ему, он все равно расскажет Зене, поэтому пусть уж она услышит об этом от меня и при мне. Зена налила нам еще кофе и положила перед нами коробку Spritzgeback, мелкого немецкого печенья, которое очень нравилось Вернеру.

– Так вы о Штиннесе, да? – снова спросила она, взяв в руки свой кофе – крепкий и без сахара – и устроившись в кресле. Даже в этом строгом платье она выглядела очень красивой: большие глаза, белые зубы, высокие скулы слегка загорелого лица делали ее похожей на произведение ацтекских золотых дел мастеров.

– Лондон хочет включить его в свою разведывательную сеть, – сообщил ей Вернер.

– Ты имеешь в виду – завербовать, чтобы он работал на Лондон? – захотела уточнить для себя Зена.

– Одно дело, когда вербуют обыкновенных людей и делают их шпионами, а другое – когда речь идет об офицере вражеской службы безопасности, с помощью которого можно обезвредить целую шпионскую сеть.

– Примерно одно и то же, – живо возразила Зена.

– Нет, тут большая разница, – продолжал объяснять Вернер. – Когда вербуют в шпионы обычного человека, то ему рисуют всякие романтические картинки, дают все это в романтическом ореоле, он начинает чувствовать себя отважным, сильным и значительным. Но сотрудник спецслужбы, к которому подходят с вербовочным предложением, сам наперед знает все ответы на вопросы. Вербовка такого человека – очень сложная штука. Ведь приходится врать высокопрофессиональному вралю. Он циничен, непомерен в требованиях. Начать-то разговор несложно, но потом он становится скучным и обоих начинает тошнить друг от друга.

– По тому, как ты рассказываешь, – это что-то вроде развода, – заметила Зена.

– Действительно что-то есть, – согласился Вернер. – Но эта штука может быть куда более бурной.

– Более бурной, чем развод? – Зена захлопала ресницами. – Ты же только предложишь Эриху Штиннесу бежать на Запад. Что он, не может сделать этого в любой момент, когда захочет? Он и так в Мексике. Что ему возвращаться в Россию, если он этого не хочет?

Зена была очаровательно женственна и очень по-женски смотрела на мир.

– Все не так просто, как кажется, – продолжал Вернер. – Не многие страны дают возможность европейцам бежать. Моряки, которые прыгают с судов, пассажиры или члены экипажей «Аэрофлота», которые сбегают с самолета в пунктах дозаправки, члены советских делегаций, которые приходят в полицейские участки за рубежом и просят убежища, обнаруживают, что это не так просто. Даже весьма правые правительства отсылают их обратно в Россию, где им все потом объясняют. – Он попробовал печенья. – Отличное, дорогая.

– Я не смогла найти с орехами и решила взять этот сорт, с медом. Неплохое, правда? Да, а почему они не дают им возможности остаться? Надо же, отсылают в Россию! Это безобразие, – с возмущением сказала Зена.

– Русским крайне не нравится, когда привечают их беглецов, – объяснил Вернер. – Если Штиннес скажет, что он хочет остаться в Мексике, советский посол сразу же побежит к министру иностранных дел и начнет давить на мексиканские власти, чтобы его выдали.

– А Штиннес не может послать их ко всем чертям в этом случае? – спросила Зена.

– Посол скажет, что Штиннес увел кассу или что он разыскивается в Москве за уголовное преступление. И окажется, что мексиканцы вроде как укрывают уголовника. И не забывай, что кто-то должен дать перебежчику денег или предоставить работу. – И Вернер потянулся за следующим печеньем.

– Но это Мексика, какое им дело до русских? – продолжала допытываться Зена.

Но Вернер настолько увлекся печеньем, что продолжать беседу пришлось мне.

– У русских есть многообразные возможности в этой части мира, миссис Фолькман, – сказал я. – Они могут доставить мексиканцам неприятности через соседние страны, которые окажут давление на Мексику. Куба просто обязана будет это сделать, потому что ее экономика полностью зависит от советской помощи. Могут быть экономические санкции. Потом, они могут оказать воздействие в комитетах и комиссиях Организации Объединенных Наций, во всяких там ЮНЕСКО и прочих. К тому же все эти страны должны считаться с местными коммунистическими партиями, которые готовы сделать все, чего ни пожелает Москва. Правительства предпочитают не ссориться с Советским Союзом без достаточных на то оснований. И крайне редко таким основанием бывает предоставление политического убежища перебежчику.

– Здесь, однако, полно перебежчиков, – находила все новые аргументы Зена.

– Да, – согласился я. – Многим из них помогают Соединенные Штаты. Таким, например, как известные музыканты и артисты, потому что бегство таких людей создает дурную славу коммунистической системе. Потом, эти люди довольно легко зарабатывают себе на жизнь. Другие же должны иметь при себе нечто ценное – в качестве платы за въезд.

– Секреты?

– Смотря что называть секретами. Обычно тому, кто располагает информацией о деятельности советских спецслужб на территории данной страны, правительство предоставляет политическое убежище. Ради такого рода информации оно обычно готово потерпеть давление со стороны русских.

– За такую цену, – добавил Вернер, – большинство приличных русских не желают покидать родину, а эти ублюдки из КГБ – да. Если собрать вместе всех перебежчиков, то получится балетная труппа с оркестром, компания звезд спорта и огромная армия сотрудников секретной службы.

Зена взглянула на меня своими большими серыми глазами и игриво сказала:

– Значит, если ваши сведения об Эрихе Штиннесе верны, то он – сотрудник КГБ. Значит, он может предоставить секретные сведения о шпионаже на территории Мексики. Значит, ему будет позволено остаться здесь и без вашей помощи.

– А вы хотели бы остаток своей жизни провести в Мексике, миссис Фолькман? – задал я ей вопрос.

Она помолчала некоторое время, словно обдумывая поступившее предложение.

– Пожалуй, нет, – решила она.

– И он нет. Такой человек, как Штиннес, предпочел бы иметь британский паспорт.

– Или американский, – добавила Зена.

– Американский не дает права поездки за границу. Владелец британского паспорта является британским подданным, а все британские подданные имеют право покидать страну в любое время, когда им заблагорассудится. И если Штиннес надумает бежать в Британию, он должен будет представить нам целый перечень данных о себе, чтобы иметь потом совершенно новые документы, удостоверяющие его личность. То есть документы, зарегистрированные таким образом, что пройдут любую юридическую проверку.

– Что это все значит? – не поняла Зена.

– Это значит, что потребуется взаимодействие многих правительственных учреждений. Например, ему нужны будут водительские права. У нас их не делают из воздуха, когда у сорокалетнего человека нет – по бумагам – никакого опыта вождения и отметок о сдаче экзаменов. Потом, ему нужно будет иметь вполне нормальное досье в местном налоговом управлении. Он может захотеть иметь кредитную карту, значит, надо правильно составить заявление. Еще надо будет сделать документы, которые позволят ему свободно передвигаться, путешествовать. Кстати, он должен будет предоставить нам несколько фотографий – на паспорт, и все такое. Одной фотографии хватит, пойду в наше посольство и сделаю копии. Ну и фото жены тоже.

Вернер кивнул. Он понял, что этот краткий инструктаж адресуется ему. Затем я говорил о предложениях, которые он мог бы сделать Штиннесу.

– Ты исходишь из того, что он будет жить в Англии? – спросил Вернер.

– Первый год – конечно, – ответил я. – С ним предстоят долгие беседы, будут тянуть из него информацию. А что за проблема?

– Он говорил о Германии как единственной стране, в которой он хотел бы жить. Я правильно говорю, Зена?

– Да, он всегда так говорил, – подтвердила она. – Но это было сказано в «Кронпринце», а там все так говорят. Там все пьют немецкое пиво и обмениваются новостями о Германии. О Германии там говорят с любовью, это звучит там вполне естественно. Все мы так. Но если говорить о возможности пожить после отставки в комфорте, то Англия – вполне подходящее место для этого – по-моему. – И Зена улыбнулась.

Я снова вступил в разговор:

– Дики считает, что Штиннес клюнет на любое приличное предложение.

– Клюнет ли? – с сомнением промолвил Вернер.

– В Лондоне считают, что Штиннеса обошли повышением. Там считают также, что он застрял в Восточном Берлине, что он гниет там.

– А зачем он сюда приехал, в Мексику? – спросил Вернер.

– Дики полагает, что ему устроили маленькую увеселительную прогулку.

– Это удобный ответ, когда нет убедительного, – прокомментировал Вернер. – А ты как думаешь, Берни?

– Я убежден, что он здесь в какой-то связи с Паулем Бидерманом, – высказался я предельно осторожно. – Но зачем – не пойму, хоть убей.

Вернер кивнул. Он не принимал сейчас мои слова всерьез. Он знал, что я недолюбливаю Бидермана, и считал, что это отражается на моих суждениях о нем.

– А с чего это ты так думаешь, Берни? – поинтересовался он.

– Штиннес и его друг – там, в доме Бидермана, – не знали, что их подслушивают, и говорили, что Бидерман у них на связи, как же я могу не поверить им?

– Пауль Бидерман уже определенное время отмывает деньги КГБ, – проинформировал Вернер Зену, – и по их просьбе переводит их по разным адресам.

– Вот ублюдок, – возмутилась Зена. Собственность ее семейства осталась в Восточной Пруссии, и она ничего не получила в наследство, поскольку Восточная Пруссия стала частью СССР. Из-за этого ей особенно были противны люди, сотрудничавшие с КГБ. Однако в свою оценку Бидермана она не вкладывала всех своих чувств, поскольку в этот момент ее больше занимал Штиннес. – А что вам так сдался этот Штиннес? – спросила она меня.

– Он нужен Лондону, – отвечал я. – Мне не вполне понятны действия Центра, в чем-то они мне кажутся странными.

– Это все идея Дики Крайера, – произнесла она так, будто на нее нашло внезапное озарение. – Спорить готова, что это вовсе не Лондон. Дики Крайер скатал в Лос-Анджелес и поговорил там с Фрэнком Харрингтоном. И привез оттуда эту сногсшибательную новость о том, что Лондону очень нужен Эрих Штиннес и что его необходимо уговорить бежать на Запад.

– Нет, он так не мог, – не согласился с ней Вернер, которому претило, что при нем принижают авторитет Центра. – Это ведь приказ из Лондона, верно, Берни? Иначе и быть не может.

– Не говори глупостей, Вернер, – вступила в спор с мужем Зена. – На Лондон это записали, наверно, задним числом. Ты же знаешь, что Фрэнка Харрингтона можно подговорить на что угодно.

Вернер недовольно промычал. Про короткий роман Зены с Фрэнком Харрингтоном, который намного старше ее, вслух никогда не упоминалось, но видно было, что эта история не забыта.

Зена обратилась ко мне:

– Ведь я же права, ну скажите!

– Успешная вербовка здорово поднимет шансы Дики в борьбе за удержание места руководителя германского направления, – сказал я, встав и подойдя к окну.

Я чуть не забыл, что мы находимся в Мехико, но горы, еле различимые за пеленой тумана, темное, покрытое тучами небо, вспышки молний и тропическая гроза, бушующая над городом, создавали вместе картину, которую не увидишь ни в одном европейском городе.

– А когда мы получим деньги за то, что обнаружили его? – вспомнила Зена.

Я стоял спиной к ней и притворился, будто думаю, что вопрос обращен к Вернеру. Вернер и ответил:

– Этот вопрос мы проработаем, дорогая. Такие вещи обычно требуют времени.

Тогда Зена подошла ко мне и сказала:

– Мы больше и пальцем не пошевелим, пока нам не заплатят хотя бы сколько-нибудь.

– Я ничего не знаю о деньгах, – ответил я.

– Надо же, как про деньги – так никто ничего не знает! Интересно вы работаете.

Вернер по-прежнему сидел развалясь в кресле и налегал на печенье.

– Дорогая, Берни здесь не виноват. Берни отдал бы нам сокровища короны, если б это зависело от него.

На языке Вернера сокровища короны были верхом богатства. Я вспомнил в этот момент, что, когда мы учились в школе, Вернер, не желая менять дорогую ему вещь, говорил, что не поменяет ее на сокровища короны.

– Я не прошу сокровищ короны, – сдержанно промолвила Зена.

Я обернулся, чтобы увидеть ее выражение. О, сейчас оно было жестким, но даже это не портило ее красоты. Я наконец внезапно увидел характер фатального влечения бедного Вернера к этой женщине. Это было все равно что держать в ванной любимую пиранью или в бельевом шкафу – шелковистого каменного питона. Приручить их никогда не приручишь, но зато интересно понаблюдать, какое это впечатление производит на твоих друзей.

– Я прошу, чтобы нам заплатили за то, что мы нашли Эриха Штиннеса.

С этими словами она взяла блокнот, лежавший возле телефонного аппарата, и занесла в реестр разбитого чашку с блюдцем. Я посмотрел на Вернера, но он сделал такое непроницаемое лицо, что отвечать пришлось мне.

– Не знаю, кто вам сказал, что за обнаружение Эриха Штиннеса положено денежное вознаграждение, но только не я, это точно. На самом деле, миссис Фолькман, наш департамент никогда не отваливает больших денег. По крайней мере, я никогда не слышал о таких вещах. – Она смотрела на меня с таким спокойным и бесстрастным интересом, что я мог бы подумать, будто мой кофе был отравлен. – Но, пожалуй, я мог бы подписать пару поручительств, на основании которых вам могли бы компенсировать расходы на авиабилеты первого класса в Европу.

– Не нужно мне милости, – наседала Зена. – Отдайте мне положенное.

Я сразу обратил внимание, что она не сказала «нам».

– А как вы полагаете, какое вам положено вознаграждение? – полюбопытствовал я.

– Это должно стоить шестнадцать тысяч американских долларов, – тут же выпалила Зена.

Значит, она уже решила, сколько ей нужно. Вначале я удивился, каким путем она пришла к столь точной цифре, но потом понял, что это вовсе не вознаграждение за некое количество вложенного труда, а просто сумма, необходимая ей для какой-то определенной цели. Вот так работала голова Зены: каждый шаг, который она делала, был частью пути к другой, следующей цели.

– Это очень большая сумма, миссис Фолькман, – сразу сказал я и посмотрел на Вернера.

Вернер в этот момент наливал себе кофе и был полностью поглощен решением этой задачи, забыв обо всем другом на свете. Он не возражал против того, чтобы Зена показала мне, где раки зимуют. Полагаю, она выражала то негодование, которое накопилось у Вернера за годы страданий от лицемерия умников из нашей службы. Но не хватало еще мне терпеть капризы этой Зены. Я крепко рассердился на Вернера, и он это чувствовал.

– Я позабочусь, чтобы ваша просьба была передана в Лондон, – добавил я.

– И не забудьте сказать им следующее, – наставляла она меня пока еще спокойным голосом и даже с улыбкой, так что со стороны могло показаться, будто мы очень мило беседуем. – Обязательно скажите, что если я не получу денег, то Эрих Штиннес не поверит ни единому вашему слову. Я уж позабочусь об этом.

– И как вы этого добьетесь, миссис Фолькман? – заинтересовался я.

– Не надо, Зена… – попытался было остановить ее Вернер, но поздно.

– Я расскажу ему все, что вы собираетесь делать, – спокойно заявила она. – И скажу, что вы обманете его, как обманули меня.

Я рассмеялся, и довольно пренебрежительно, чему Зена немало удивилась.

– Вы столько времени принимаете участие в нашей беседе и до сих пор не возьмете в толк, о чем мы с Вернером говорим. Ваш муж зарабатывает на авалях. Он берет деньги взаймы в западных банках, чтобы авансировать оплату товаров, поставляемых в Восточную Германию. Эта деятельность предполагает, что он много времени проводит в Германской Демократической Республике. И это естественно, что британская сторона могла воспользоваться услугами такого человека, как Вернер, чтобы предложить Штиннесу побег на Запад. КГБ это не понравится, но они это проглотят, как и мы сносим тот факт, что сотрудники их торговых миссий устанавливают контакты с нашими внутренними противниками и снабжают их кое-какими идеями.

Я взглянул на Вернера. Сейчас он стоял за спиной Зены, скрестив руки на груди и нахмурившись. Он собрался было перебить меня, но передумал и решил дослушать меня до конца. И я продолжал:

– Всем нравится этот нейтральный человек, который выходит на середину футбольного поля, обмениваясь шутками с боковыми судьями, и подбрасывает монетку перед двумя капитанами команд. Но вербовка разведчика – это нечто другое. Это не только предложить деньги другой стороне, это может означать и ударить человека по голове, упаковать в ящик и вывезти. Я не говорю, что именно это должно произойти, но мы с Вернером знаем о такой вероятности. И если такое случится, то я хотел бы, чтобы на той стороне знали, что Вернер был простым зрителем, который купил билет и смотрел за игрой. Потому что если они заподозрят, что Вернер вылезал за ограждение поля и швырялся пивными банками во вратаря, то могут сильно рассердиться. А если КГБ рассердится, оно бывает очень грубым. Так что я самым искренним образом советую вам не начинать со Штиннесом такого разговора, из которого можно будет сделать вывод, что Вернер тесно связан с нашей конторой, иначе возникнет серьезная угроза того, что вам обоим потом не поздоровится.

Вернер понимал, что я собирался рассказать ей, но ему не хотелось, чтобы я вдавался в подробности последствий ее шагов. Ему не хотелось волновать Зену.

Я взглянул на Зену. Она кивнула.

– Раз Вернер хочет поговорить со Штиннесом, не буду мешать вам, – пообещала она. – Но моей помощи не просите.

– Не попрошу, – пообещал я.

Вернер подошел к Зене и, чтобы успокоить жену, обнял ее за плечи. Но не похоже было, чтобы она волновалась за него. Зена выглядела здорово рассерженной из-за того, что от нее уплывают денежки.