– Ерунда, сами справимся. Еще не хватало, чтобы мне в затылок дышал Брет Ранселер. Если мы это провернем – вот будет номер! – Он улыбнулся. – Я думаю, ты не будешь просить у Лондона помощи, Бернард. Я всегда считал, что ты человек, который все любит делать сам.

– Но я не сам, я с тобой.

Наш повар возился с котлом, помешивая в нем и вылавливая подходящие куски, которые выкладывал затем на большое металлическое блюдо.

– Ты, похоже, предпочитаешь работать со своим другом Вернером, да?

В его голосе я различил опасные для себя нотки.

– Мы вместе учились в школе, – ответил я Дики, – я его так давно знаю.

– Но Вернер Фолькман не состоит у нас на службе. Мы уже несколько лет не пользуемся его услугами.

– Официально это так, – возразил я, – нона самом деле он время от времени работал на нас…

– Потому что ты даешь ему работу, – в пику мне заметил Дики, – и не делай вида, что его нанимает наш департамент.

– Вернер – отличный знаток Берлина.

– Ты тоже знаешь Берлин. И Фрэнк Харрингтон знает Берлин. И наш друг Штиннес знает Берлин. Так что нет недостатка в людях, которые хорошо знают Берлин, и это не повод давать работу Вернеру.

– Вернер еврей. Он родился, когда в Берлине правили нацисты. Вернер инстинктивно видит в людях то, о чем нам еще только предстоит узнать. Его знания о Берлине и берлинцах не сравнить ни с чьими.

– Успокойся. Все знают, что Вернер – твое второе «я» и посему критиковать его нельзя.

– Ты какого мяса хочешь? Можно «постного мяса», можно «чистого мяса», можно «мяса без жира», а можно «всего понемногу».

– А какая разница между…

– Не будем вдаваться в семантику. Попробуй surtido – всего понемногу, – посоветовал я, и Дики кивнул в знак согласия.

Дики, отличавшийся привередливостью в выборе пищи, обнаружил, что карнитас обычно продают в удобном соседстве с теми, кто торгует приправами и гарниром к этому блюду. Нам предложили соусы и маринованный кактус. Теперь Дики еще узнал, что тортильяс продаются на вес.

– Один килограмм, – объявил он мне, когда продавщица тортильяс, взяв с него деньги и оставив большую стопку лепешек, удалилась. – Как ты думаешь, они сохранятся, если я возьму немного с собой и угощу Дафни? – Он взял тортилью и завернул в нее мясо. – Вкусно, – оценил он, покончив с первой порцией, и, взяв еще одну тортилью, начал готовить следующую порцию. – А это что за кусочки?

– Вот эти – уши, а эти – кишки, – объяснил и показал я.

– Знаешь, когда Дафни услышит, что я ел, – ее стошнит. Наши соседи в прошлом году ездили в Мексику. Они останавливались в «Шератоне». Они даже зубы не чистили, пока им не принесут воду в запечатанных бутылках. Жаль, что я не взял фотоаппарата, а то ты меня сфотографировал бы, как я ем прямо на рынке. Постой, как это – карнитас? Надо запомнить, потом расскажу там.

– Карнитас, суртидо, – повторил я.

Дики вытер губы носовым платком, встал и окинул взглядом рыночную площадь. С нашего места я видел, как продавали пластмассовые игрушки, старые столы, зеркала в позолоченных рамках, дешевые рубашки, медные кровати, потрепанные американские журналы о кино, целую коллекцию граненых пробок от графинов, которые намного пережили сами графины.

– Да-а, – задумчиво произнес Дики, – вот это город. Пятнадцать миллионов жителей, высота семь тысяч футов, вокруг горы и над головой все время плотный смог. Где еще в мире есть столица без реки или моря и с такими паршивыми дорогами? И тем не менее это один из старейших городов мира. Нет, человеческая раса точно помешалась, ее не вылечить.

– Надеюсь, ты не думаешь, что я вот так подойду к Штиннесу и предложу ему перейти на нашу сторону?

– Я думал об этом, – ответил Дики. – Фолькманн уже знакомы с ним. Не начать ли нам с того, чтобы они сделали первый подход к нему?

– Но ведь наша контора не пользуется услугами Вернера, сам же говорил.

– Поправочка, – остановил меня Дики. – Я говорил, что знание Берлина – еще не основание прибегать к его услугам в Берлине. Вспомним, что у него в личном деле была пометка «В острых мероприятиях не использовать».

– Ну каким же ты можешь быть негодяем, Дики! – не выдержал я. – Ты имеешь в виду эти сигналы об утечке информации в семьдесят восьмом году? Но ты ведь прекрасно знаешь, что с Вернера сняты все подозрения!

– Да, это все твоя жена, – согласился Дики, и вдруг на его лице вспыхнуло негодование: он разозлился из-за того, что никогда не подозревал Фиону в передаче секретов и теперь, как я понял, увидел во мне не главную жертву Фионы, а человека, помогавшего ей водить его за нос.

Небо потемнело, тут и там на нем появились облака, поднимался ветер – предвестник грозы. Жара и влажность оказывают неимоверно быстрое воздействие на органический мир. Когда мы только пришли на рынок, воздух благоухал сладким ароматом свежих овощей и фруктов, а теперь этот аромат уступил место гнилостному запаху испортившихся, побитых и раздавленных плодов.

– Да, это было делом рук моей жены, и Вернер тут совершенно ни при чем.

– Если бы ты внимательно слушал меня, то услышал бы, как я сказал: у Вернера была пометка в личном деле. А что она сейчас есть, я не говорил.

– И теперь ты будешь просить Вернера, чтобы он завербовал тебе Штиннеса?

– Я думаю, что лучше поговорить с ним на эту тему тебе, Бернард.

– Он сейчас здесь на отдыхе, – напомнил я ему. – У него нечто вроде второго медового месяца.

– Да, ты говорил мне, – согласился Дики. – Но, по моему мнению, они немного устали друг от друга. Если бы ты проводил свой медовый месяц – первый ли, второй или третий, – разве бы ты стал ходить вечерами в какой-то занюханный немецкий клуб, находящийся где-то на отшибе?

– Мы с тобой этого клуба не видели, – подчеркнул я. – А вдруг это потрясающее место?

– Мне нравится, как ты это сказал. Хоть на пленку записывай, как это у тебя вышло – «потрясающий». Да, возможно, это ответ Мексики на «Дворец Цезаря» в Вегасе или на парижский «Лидо», но я не советовал бы ставить на него. Все-таки если бы я проводил свой второй медовый месяц с этой восхитительной Зеной, то выбрал бы Акапулько или, может быть, разыскал какой-нибудь пустынный пляжик, где мне никто не мешал бы. И уж точно не стал бы брать ее в «Кронпринц» – смотреть, как проходит турнир по бриджу.

– Но обернулось так, что тебе никуда не надо ехать с восхитительной Зеной, – попридержал я Дики. – Помнится, ты говорил, что она тебе не нравится. И еще помню, ты говорил, будто тебе хватило бы с ней и одного медового месяца.

С желтого, цвета серы, неба донеслись медленные раскаты грома – увертюра к большой грозе.

Дики засмеялся.

– Должен признаться, я сказал это необдуманно, – заявил он. – Но тогда я был только что из дому. Теперь же, когда я уже давно вдали от него, Зена с каждым днем кажется мне все привлекательнее и привлекательнее.

– Ты полагаешь, что их беседа со Штиннесом о прелестях западной демократии и свободного мира вдохнет в Фолькманов новый интерес к жизни? – сыронизировал я.

– Да – несмотря на твой сарказм. Ну а почему бы тебе не сделать им такое предложение и не посмотреть, как они на это откликнутся? О, ты взгляни вон на тех детишек, осла и старика в сомбреро! Такая фотография принесла бы где-нибудь первую премию. Нет, дурак я, не захватил фотоаппарат… Американцы что хотят делают с этим песо… Так вот, я думаю, что ты должен предложить им это, Бернард. Поди к Вернеру, как следует поговори с ним, а потом он может сегодня же сходить в «Кронпринц» и посмотреть, нет ли там Штиннеса.

Он остановился посмотреть, как делают chiles rellenos – набивают мясным фаршем крупные стручки перца, потом в каждый добавляют большую столовую ложку мелко нарезанного перца же, потом как следует прожаривают и заливают томатным соусом с чесноком. Меня стало подташнивать от одного вида.

– Вернер должен знать, что Лондон может предложить Штиннесу. Я полагаю, что это может быть, скажем, большая первоначальная сумма денег, определенный оклад, обговоренные контрактом размеры дома, который будет предоставлен, тип автомобиля и тому подобное.

– Это так делается? – удивился Дики. – Чем-то напоминает брачный контракт.

– Обычно они так предпочитают, потому что в Восточной Европе нельзя купить дом, они не знают цен на автомобили и так далее. Поэтому они хотят иметь четкое представление о том, что они будут иметь.

– Лондон заплатит, – сказал Дики. – Им нужен Штиннес, он очень им нужен. Это, конечно, между нами, Вернеру Фолькману этого не надо говорить. – С видом заговорщика он прикрыл ладонью рот. – Будут выполнены любые разумные требования Штиннеса.

– Так что же Вернер должен сказать Штиннесу?

На булыжной мостовой, покрытой серой пылью, стали появляться темные блестящие пятна, одно за другим: начинался дождь.

– Постараемся предлагать себя ненавязчиво, как ты думаешь? – высказал Дики свое мнение.

Его жена Дафни работала в маленьком рекламном агентстве, и Дики рассказывал мне, что оно использует весьма наступательные методы, самые современные приемы продвижения товара на рынок. Иногда мне казалось, что Дики не прочь и нашу службу поставить на такие же рельсы. Предпочтительнее – под его началом.

– Ты имеешь в виду, что мы не будем инструктировать Вернера?

– По ходу дела посмотрим, рассыпчатое ли получается печенье, – ответил Дики.

Это было старое рекламное выражение. В нашем случае это означало зарыть голову в песок, зад выставить наружу и ждать взрыва.

Мое предсказание, что дождь может пойти только во второй половине дня, оказалось под угрозой: он пошел уже в самом начале второго. Дики довез меня на машине до университета, где он собирался встретиться с одним из своих друзей по Оксфорду, и там, прямо на площади, высадил меня под проливным дождем. Я обругал его про себя, но в эгоистических действиях Дики не было дурного умысла: так он поступил бы почти с любым.

Поймать такси было непросто, но, к счастью, рядом со мной остановился-таки старый белый «фольксваген» – «жучок». Внутри машина была потертой, помятой и замызганной, но свое место водитель оборудовал как кабину «боинга». Приборный щиток был инкрустирован ореховым деревом, к нему было прикреплено множество миниатюрных гаечных ключей и отверток, а также большой крашеный медальон с изображением усыпальницы Девы Гваделупской. В противоположность внешнему виду автомобиля шофер своей внешностью напоминал скорее биржевого брокера, чем водителя такси: на нем была свеженакрахмаленная белая рубашка и темно-серый галстук. Такая она, Мексика.

Из-за сильного дождя автомобили двигались с меньшей скоростью, но не с меньшим шумом. Шум больше всего исходил от двухтактных мотоциклов, автомашин с оторванными и поврежденными глушителями и гигантских грузовиков. Многие из грузовых машин были покрашены с такой тщательностью, что каждая головка болта, заклепка, гайка на колесе имели свой цвет. Здесь, на окраине, широкие бульвары уживались с развалившимися городскими стенами, на открытых пространствах паслись козы, тут можно было увидеть глинобитные хибары, кучи мусора, аляповато раскрашенные магазины, заборы из рифленой жести, обезображенные еще больше политическими лозунгами и просто ругательствами. Несмотря на дождь, пьяные валялись прямо на тротуарах, а жаровни пылали огнем, шипели и дымились.

К тому времени, как мы приехали в район, где жили Фолькманы, городской слив уже не справлялся с потоками воды, и образовались огромные лужи, которые машинам приходилось форсировать, отчего многие глохли. В воздухе стоял несмолкаемый шум от сигналов и завываний двигателей, что – и то, и другое – было следствием повышенной нервозности водителей. Наше такси двигалось медленно. Я увидел промокших насквозь и измазюканных ребятишек, предлагавших сухие и чистые лотерейные билеты, прикрытые от дождя целлофановыми пакетами. Народ побогаче разъезжал по магазинам со своими шоферами, которые одной рукой открывали своим хозяевам дверцу лимузина, а другой держали над их головами зонтик. Зену Фолькман я не представлял себе вне Сона-Роса – района, ограниченного улицами Инсурхентес, Севилья и Чапультепек, где расположились большие международные отели, шикарные рестораны, магазины с филиалами в Париже и Нью-Йорке. В переполненных кафе, которые выливаются на тротуары, можно услышать последнюю сплетню, свежий анекдот или узнать про новый скандал, которые этот неистовый город плодит в изобилии.

Зена Фолькман могла жить где угодно, конечно. Но она предпочитала жить в комфорте. Она привыкла почитать богатство и богатых так, как может научить почитать только проведенное в нужде детство. Она, словно человек, захваченный стихийным бедствием, упорно карабкалась наверх по перекладинам спасительной лестницы. За спиной у нее не было никакого особого образования, она умела читать, писать и рисовать на своем лице, а также обладала природной способностью к счету. Возможно, я в душе был несправедлив в отношении Зены, но иногда мне казалось, что за хорошую цену она пойдет на все, ибо в нее въелась эта неуверенность в завтрашнем дне, которую на всю жизнь оставляет после себя однажды пережитая бедность, а собственных денежных средств у нее не было.

Своих настроений Зена не скрывала. Даже в полном социальных контрастов Мехико она не испытывала особого сострадания к голодающим, и, как и многие бедняки, она испытывала лишь соблазн поддаться социалистической идее в одной из ее многочисленных вариаций, ибо только богатство и греховность могут себе позволить маленькую радость – исповедовать какую-нибудь элитарную философию.

Зене Фолькман было лишь двадцать два года, но значительную часть своего детства она провела у деда и бабки и от них унаследовала ностальгию по Германии прошлого – протестантской Германии аристократов и Handkuesse^[16], серебряных «цеппелинов» и студенческих дуэлей. Это была kultiviertes^[17] Германия передовой музыки, промышленности, науки и литературы, имперская Германия, управляемая из великого города-космополита Берлина умелыми и неподкупными пруссаками. Это была Германия, которой она никогда не видела, Германия, которой никогда не существовало.

Зена подготовилась к Kaffee-Trinken^[18] очень тщательно, это было демонстрацией ее ностальгии. Тончайший фарфор, в который она наливала кофе, вилки из чистого серебра, которыми мы ели фруктовый пирог, и миниатюрные узорчатые салфетки, которые мы прикладывали к губам, – все это было составной частью типично немецкой церемонии. Такую сцену можно наблюдать в процветающих пригородах сотни западногерманских городов.

В шелковом коричневом платье ниже колен с кружевным воротником она выглядела доброй немецкой Hausfrau^[19]. Ее длинные темные волосы были разделены на две косы и свернуты так, что образовывали старомодную прическу «наушники», по существу неизвестную за пределами Германии. Да и Вернер, сидевший в кресле с видом этакой дружелюбной гориллы, вырядился в светло-коричневый костюм и галстук в полоску. Я слишком хорошо понимал, что моя старая, промокшая, с открытым воротом рубашка была не совсем de rigeur^[20]. То же можно было сказать и об испачканных нейлоновых брюках, на которые я невольно обращал внимание, держа на коленях чашечку с кофе.

Пока Зена находилась на кухне, я рассказал Вернеру о своей экскурсии в загородный дом Бидермана, о русских, которых мне довелось там увидеть, и об исповеди Бидермана передо мной. Вернер отреагировал не сразу. Он повернул голову к окну и смотрел туда некоторое время. На закусочном столике стояла большая пепельница, куда были аккуратно сложены осколки разбитой чашки и блюдца. Вернер переставил пепельницу на тележку, на которой стоял телевизор. С шестого этажа квартиры открывался вид на весь Мехико. Темное небо низко нависло над городом. Дождь обрушивался на улицы и дома полосами, которые можно наблюдать только во время тропических ливней. До возвращения Зены с кухни Вернер не проронил ни слова.

– Бидерман всегда был одиночкой, – наконец заговорил он. – У него есть два брата, но все деловые решения принимает сам Пауль. Ты знал об этом?

Пока что разговор шел ни о чем, но теперь здесь присутствовала Зена, и я не мог решиться начать серьезный разговор, не будучи уверен, как много можно сказать при ней.

– И оба брата участвуют в бизнесе? – спросил я.

– Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых – двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, – пояснил Вернер.

– А почему бы и нет? – вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. – Он умеет делать деньги, а остальные – только тратить.

– Ты его никогда не любил, да, Берни? – спросил Вернер. – Да, ты действительно никогда не любил Пауля.

– Я его почти не знал, – ответил я. – Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.

– Такой грязный, захламленный двор был, – вспомнил Вернер – скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. – А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. – Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. – Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.

– Это был настоящий берлинец, – продолжил дальше я. – Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь – пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.

– Ты говоришь о части его бизнеса – об автоперевозках, – вставил Вернер. – Так это была лишь малая часть всего дела.

– Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.

На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.

– На транспортных перевозках он только терял деньги, – подчеркнул Вернер.

– Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, – продал транспортную компанию и отправил отца на покой.

– Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?

Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.

– Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.

– Сейчас такие времена пошли, – поддержал беседу Вернер. – Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.