Музыка прекратилась, и танцоры зааплодировали. Где-то в дальнем конце танцевального зала какой-то мужчина затянул старую народную песню. Потом он умолк, засмущавшись, и послышался смех.

– Она дала берлинский адрес?

– Крейцберг. Жилой дом возле Ландвер-канала.

– Пусть ваш капитан отвезет женщину к ней домой. Обыщет квартиру и дождется нас. Позвоните сюда и подтвердите, что она дала правильный адрес. Мы приедем позже и поговорим с ней.

Я добавил:

– Не разрешайте ей звонить по телефону. Убедитесь, что конверт не распечатан. Мы знаем, что в нем. Мне он нужен как доказательство, поэтому не давайте никому в нем копаться.

– Да, сэр, – сказал официант и удалился, идя через танцевальный зал, который уже покидали танцоры.

– Почему ты мне не сказал, что это один из твоих людей? – спросил я Вернера.

Вернер хихикнул:

– Видел бы ты сейчас свое лицо!

– Вернер, ты пьян, – сказал я.

– Ты не узнал копа в форме. Что с тобой, Берни?

– Мне надо было догадаться. Их всегда используют для уборки грязной посуды. Коп не годится в официанты, потому что не понимает в винах и закусках.

– А тебе не кажется, что мы напрасно следили за его автомобилем?

Он начал меня раздражать, и я ему сказал:

– Если бы у меня были твои деньги, я не стал бы организовывать засады с такой прорвой копов и людей из службы безопасности.

– А что бы ты делал?

– С деньгами-то? Если бы у меня не было детей, я нашел бы какой-нибудь маленький пансион в Таскани, где-нибудь недалеко от пляжа.

– Допускаю. Но ведь ты не считаешь, что мы зря следили за его автомобилем, верно?

– Ты просто гений.

– Не нужно сарказма, – ответил Вернер. – Теперь ты его заполучил. А без меня ты получил бы яйцами по морде.

Он тихонько рыгнул, прикрывая рот рукой.

– Правильно, Вернер, – сказал я.

– Пойдем и займемся этим подонком… У меня сразу возникли подозрения насчет этого автомобиля. Он запирал дверцу и осматривался вокруг, как человек, который кого-то ждет.

Здесь проявились дидактические способности Вернера. Ему бы стать школьным учителем, как хотела его мать.

– Ты пьяный дурак, Вернер, – сказал я.

– Так я пойду и арестую его?

– Иди, – сказал я.

Вернер заулыбался. Он доказал, что мог бы стать отличным полевым агентом. Вернер был очень, очень счастлив.

Он, конечно, поднял шум. Требовал вызвать своего адвоката, хотел поговорить со своим боссом и с каким-то другом из правительства. Я хорошо знал людей этого типа. Он брал нас на испуг, будто это мы, а не он, схвачены за то, что воровали секреты для русских. Он все еще протестовал, когда его отправляли с командой, производившей арест. На них же это не произвело никакого впечатления, все это они уже видели не раз. Это были опытные люди из политического отдела разведки в Бонне.

Они забрали его в офис разведки в Шпандау, но я знал, что в эту ночь они ничего от него не услышат, кроме негодования. Завтра он, может быть, немного поостынет и что-то скажет прежде, чем подойдет то время, когда они должны по закону его арестовать или отпустить. К счастью, не мне придется принимать это решение. А я тем временем решил поехать и посмотреть, что представляет собой эта женщина.

Вел машину Вернер. На обратном пути в Крейцберг он больше помалкивал. Я смотрел в окно. Берлин – это историческая книга насилия двадцатого века, и каждая улица вызывает воспоминания о том, что я когда-то слышал, видел или читал. Мы ехали по дороге, идущей вдоль Ландвер-канала, который, извиваясь и крутясь, проходит через самое сердце города. Его маслянистые воды хранят много темных секретов. В 1919 году, когда спартаковцы подняли вооруженное восстание и пытались захватить город, два офицера конной гвардии схватили коммунистического лидера Розу Люксембург в ее штабе в отеле «Эдем», недалеко от зоопарка, избили, потом расстреляли и бросили тело в канал. Офицеры утверждали, что ее увезли озверевшие повстанцы, но четыре месяца спустя вздувшееся тело всплыло и было прибито к шлюзовым воротам. Теперь в Восточном Берлине они назвали в ее честь улицу.

Но не все призраки исчезали, попав в канал. Случалось и обратное. В феврале 1920 года полицейский капрал вытащил из канала у моста Бендлер тело молодой девушки. Его доставили в госпиталь Елизаветы на Лютцовштрассе и идентифицировали как великую княгиню Анастасию, младшую дочь последнего царя России, единственную спасшуюся от расстрела.

– Это здесь, – сказал Вернер, подъезжая к краю тротуара. – Хорошо, что тут перед дверью торчит коп, а то мы, вернувшись, увидели бы нашу машину раздетой до самого шасси.

По адресу, данному связной, мы обнаружили обшарпанный жилой многоквартирный дом девятнадцатого века, забитый в основном турецкими иммигрантами. Когда-то внушительный подъезд из серого камня хранил на себе отметины прошедшей войны и был испещрен яркими мазками краски из баллончиков. Внутри мрачного входного холла пахло острыми приправами, грязью и дезинфекцией.

В этих старых домах нет нумерации квартир. Мы отыскали людей из контрразведки на самом верхнем этаже. На двери были две задвижки. Когда мы появились, двое людей все еще делали обыск. Они простукивали стены, приподнимали доски пола, засовывали отвертки в штукатурку и вели себя с той особой бесцеремонностью, которую демонстрируют люди, имеющие на то благословление правительства.

Это была типичная явочная квартира, какие обычно арендовал КГБ. Верхний этаж: холодно, неустроенно, но дешево. Может быть, они выбирали такие убогие места, чтобы лишний раз напомнить о тяжелом положении бедных людей в условиях капиталистической экономики. А может быть, потому, что в такого рода местах никто не интересовался приходящими и уходящими людьми независимо от времени суток.

Ни телевизора, ни радио, ни мягкой мебели. Железные кровати со старыми серыми одеялами, четыре деревянных стула, небольшой стол, покрытый пластиком, а на нем грубо нарезанный черный хлеб, кипятильник, облупившийся чайник, молоко в банке, растворимый кофе и кубики сахара, судя по обертке, взятые в отеле «Хилтон». Здесь же лежали три дешевые немецкие книги с загнутыми страницами – Диккенс, Шиллер и сборник кроссвордов, почти полностью решенных. На одной из узких кроватей стоял чемодан, раскрытый так, что было видно его содержимое. Обычные женские вещи: дешевое черное платье, нейлоновое белье, кожаные туфли на низком каблуке, яблоко и апельсин и одна английская газета – «Рабочий социалист».

Меня здесь ожидал молодой офицер из контрразведки. Мы поздоровались, и он доложил, что женщина была подвергнута только краткому предварительному допросу. Она сперва хотела сделать заявление, но потом отказалась, сообщил офицер. Он послал человека за пишущей машинкой, чтобы записать ее заявление, если она передумает. Он передал мне деньги в западных марках, водительские права и паспорт – содержимое ее сумочки. Водительские права и паспорт были британскими.

– У меня есть карманный магнитофон, – сказал я, не понижая голоса. – Мы выберем, что надо напечатать после того, как я с ней поговорю. А потом я попрошу вас засвидетельствовать ее подпись.

Женщина сидела в крошечной кухне. На столе стояла грязная посуда и валялись заколки для волос, очевидно, из сумочки, которая была у нее на коленях.

– Капитан сообщил мне, что вы хотите сделать заявление, – сказал я по-английски.

– Вы англичанин? – спросила она.

Женщина сначала посмотрела на меня, а потом на Вернера. Она не проявила особого удивления, увидев нас с Вернером в вечерних костюмах и выходных туфлях. Она должна была по нашему виду догадаться, что мы несли службу внутри дома, где шел прием.

– Да, – ответил я и дал знак Вернеру удалиться.

– Вы официальное лицо? – спросила она. У нее был преувеличенный светский акцент, как у продавщиц в магазинах, торгующих произведениями искусства на Найтсбридж.

– Я хочу знать, в чем меня обвиняют. И должна вас предупредить, что знаю свои права. Я арестована?

Я взял со стола хлебный нож и помахал им перед нею.

– По закону 43 Объединенной военной администрации, который еще действует в этом городе, обладание таким хлебным ножом может повлечь за собой ответственность и наказание вплоть до смертной казни.

– Вы, наверное, сумасшедший. Война окончилась почти сорок лет назад.

Я резко бросил нож на полку. Она вздрогнула от этого звука. Подвинув кухонный стул, я сел перед ней – так, чтобы нас разделяло расстояние всего в один ярд.

– Вы не в Германии, – сказал я. – Здесь Берлин. А закон 511, ратифицированный в 1951 году, предусматривает десять лет тюрьмы за сбор и хранение информации. Не только шпионская или разведывательная работа, а просто сбор информации рассматриваются здесь как преступление.

Я раскрыл ее паспорт и сделал вид, будто впервые читаю, что там написано: имя, профессия и прочее.

– Только не говорите мне, что вы знаете свои права. У вас вообще нет прав.

Я прочитал вслух данные паспорта:

– Кароль Эльвира Миллер, родилась в Лондоне в 1930 году, професссия – школьная учительница.

Потом я посмотрел на нее. Она холодно встретила мой взгляд и сидела, как перед фотокамерой, снимающей ее для паспорта. Ее волосы были прямыми и короткими, как у мальчика. У нее были умные голубые глаза, прямой нос, и ей шло дерзкое выражение лица. Когда-то она была хорошенькой, но сейчас выглядела худой и усталой, и ее старило давно вышедшее из моды платье и отсутствие косметики.

– Эльвира. Это немецкое имя, не так ли?

Она не выказала и тени страха, улыбнулась, как это часто делают женщины в обычных разговорах.

– Это испанское имя. Моцарт использовал его в «Дон Жуане».

Я кивнул.

– А Миллер?

Она улыбнулась встревоженно. Это не был страх, это была скорее улыбка человека, который хочет казаться дружески настроенным. Мои запугивающие слова возымели действие.

– Мой отец – немец… вернее, был немцем. Из Лейпцига. Он эмигрировал в Лондон задолго до прихода Гитлера. Моя мать англичанка… из Ньюкасла, – добавила она после долгой паузы.

– Вы замужем?

– Муж умер десять лет назад. Его фамилия Джонсон, но я снова взяла свою девичью фамилию.

– Дети?

– Дочь замужем.

– А где вы преподавали?

– Я была помощником учителя в Лондоне, но работы становилось все меньше и меньше. Последние несколько месяцев я была практически безработной.

– Вы знали, что находится в том конверте, который вы взяли из автомобиля вчера вечером?

– Я не стану напрасно тратить ваше время на всяческие извинения. Мне известно, что там были секретные сведения.

Она говорила все это совершенно спокойно, в манере школьного учителя.

– И вы знали, для кого это предназначено?

– Я хочу сделать заявление. Я уже говорила тому офицеру. Я настаиваю, чтобы меня отправили обратно в Англию, для встречи с кем-нибудь из английской службы безопасности. Там я сделаю полное заявление.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы так рветесь обратно в Англию? Вы русский агент, и мы оба это знаем. Какая разница, где вам предъявят обвинение?

– Я поступила глупо, – сказала она. – Теперь это понимаю.

– Вы это поняли до или после вашего задержания?

Она раздвинула губы в принужденной улыбке.

– Это был просто шок.

Она положила руки на стол. Они были белыми, но уже с теми коричневыми пятнами, которые появляются с возрастом. И там были пятна от никотина и от чернил на указательном и большом пальцах.

– Я не могу оправиться от шока. Представьте себе мое положение – сидеть здесь и смотреть, как люди из службы безопасности роются в моих вещах. У меня было достаточно времени, чтобы понять, как глупо я поступила. Я люблю Англию. Мой отец так меня воспитал, что я полюбила все английское.

Несмотря на это заявление, вскоре перешла на немецкий. Она не была ни немкой, ни англичанкой. Я понял, что у нее не было настоящих корней, и почувствовал что-то общее со мной.

Я сказал:

– А тот человек?

Она взглянула на меня и нахмурилась. Она ожидала поощрения, моей улыбки в ответ на ее улыбку или хотя бы намека на то, что ничего плохого с ней не случится.

– Человек… тот самый, который заставил вас совершить эту глупость?

Она уловила оттенок презрения в моем голосе.

– Нет, – сказала она. – Я сделала все это по своему разумению. Я вступила в партию пятнадцать лет назад. После смерти мужа я искала для себя какое-то дело. И стала активным членом союза учителей. И в один прекрасный день я решила идти до конца.

– А что это значит – идти до конца, миссис Миллер?

– Фамилия моего отца Мюллер. Я это говорю вам сама, потому что вы все равно узнаете. Гуго Мюллер. Он изменил фамилию на Миллер, когда принимал гражданство в Англии. Он очень хотел, чтобы мы все стали англичанами.

Она снова положила руки на стол и, когда говорила, не отрываясь смотрела на них. Было похоже, будто обвиняет свои руки в том, что они совершали поступки, которые она сама бы не одобрила.

– Мне поручали собирать посылки, смотреть за вещами и все такое. Потом я стала проводить встречи в моей лондонской квартире. Люди приходили поздней ночью – русские, чехи и другие, как правило, они не говорили ни по-английски, ни по-немецки. Иногда моряки, судя по их одежде. Мне всегда казалось, что они чертовски голодны. Как-то раз пришел мужчина, одетый как священник. Он говорил по-польски, но я усилием воли заставила себя его как-то понимать. Утром приходил человек и уводил их.

Она вздохнула и подняла на меня глаза, чтобы посмотреть, как я реагирую на ее признания.

– У меня была запасная спальня, – добавила она, как будто условия, в которых жили у нее эти люди, были для меня важнее, чем ее работа на КГБ.

Она снова замолчала, глядя на свои руки.

– Это все были дезертиры, – сказал я, чтобы побудить ее к дальнейшим высказываниям.

– Я не знаю, кто это был. Потом мне в почтовый ящик клали конверт с несколькими фунтами, но я делала все это не ради денег.

– А почему же вы делали это?

– Я принадлежала к марксистам и делала это ради идеи.

– А теперь?

– Они дурачили меня, – ответила она. – Заставляли меня делать эту грязную работу. Разве они заботились о том, что будет со мной, когда меня схватят? И где они теперь? Что же мне теперь делать?

Это звучало как жалоба женщины, оставленной любовником, а не как покаянная речь арестованного агента.

– Мне кажется, вам нравится роль мученицы, – сказал я. – Вот так работает эта система.

– Я дам вам имена и адреса. Я расскажу вам все, что знаю. – Она наклонилась ко мне. – Все это появится в газетах?

– А это имеет значение?