Глава 4

Мы со Смертью давние враги.

Ну, по крайней мере я считала его своим врагом. А он, очевидно, и знать не знает, кто я такая.

Штука в том, что я никогда не могла умереть; или не так: я могу умирать, просто из этого ничего не получается.

Ни в тот раз, когда я упала с дерева и сломала шею. Ни тогда, когда меня ограбили и перерезали горло.

Ни даже, самое показательное, когда в давние годы Мор пронесся по Атланте, унеся жизни людей, включая моих биологических родителей.

Тогда я не должна была выжить – смертельными были и сама эпидемия чумы, и время после нее, когда я, совсем малышка, провела не один день без воды и еды.

Мама рассказывает – рассказывала, – что она ехала верхом домой, после того как нашла мужа мертвым в больнице, где он работал, как вдруг услышала мой плач.

«Вхожу я в дом, а там ты: перепуганная, голодная, а уж завывала так, как будто не ты продержалась два дня без помощи. Ты сразу заковыляла ко мне, как только увидела, а я подхватила тебя на ручки – и все. Такие дела. Я потеряла мужа, но нашла дочку».

Даже сейчас я слышу мамин голос, и у меня сжимается горло. Именно такое странное происхождение и подарило мне имя Лазария.

Та, кого воскресили.

Внутри меня тошнотворный толчок зависти, зависти к мертвым. Кто и когда завидовал мертвым? И вот я завидую, я желаю, чтобы смерть забрала меня вместе со всей семьей, а не принуждала страдать в одиночестве от невыносимой скорби.

Среди всех вариантов будущего, какие мне рисовались, такого никогда не было. А следовало бы предвидеть. Мир, в котором мы живем, – мир, где ничто больше не работает, а люди хватаются за религию как за некий талисман, способный сдерживать монстров, хотя это явно не так.

Я отпускаю мамино тело и, встав, отворачиваюсь от нее. И тут до меня вдруг доходит: я окружена мертвыми. Не только в этом доме, но и во всем городе. Клянусь, я это даже чувствую – смерть давит со всех сторон.

Почва под ногами начинает дрожать. Я смотрю вниз, на землю, нахмурившись. Издалека идет низкий гул, стон… чего-то большого. Следом раздаются пронзительные звуки, а потом…

Бум-м-м!

Земля содрогается, будто что-то сильно по ней ударило.

Я все еще пытаюсь собраться с мыслями, когда тот же самый рокот начинает звучать снова, только теперь он исходит от стен моего дома.

Я смотрю на него, и в груди плещется ужас. Отступаю, хотя почва под ногами продолжает сотрясаться.

Уходи, Лазария.

Я направляюсь к растущему в глубине двора дубу, и в этот момент дом моего детства издает протяжный и резкий скрип. Оглянувшись, я успеваю увидеть, как он проседает. Левая сторона обрушивается первой, но сразу же за ней следует и правая.

БУМ-М-М!

Неожиданный толчок меня отбрасывает, и я валюсь на землю. Вырастает облако пыли, летят обломки, я закрываю глаза, вдыхая едкий воздух. Падают последние обломки, а потом вновь становится тихо.

Я поднимаюсь, рукой разгоняю пыль и снова гляжу на дом.

Только дома больше нет. Теперь и он, и все мертвые внутри – не более чем груда мусора.

______

Весь городок Темпл лежит в руинах. Я вижу тела и развалины, ничего больше. Приметные ориентиры – кофейня, куда я заходила, магазин, где покупала продукты, моя старая школа – все исчезло.

Ушло, ушло, ушло…

При виде этого опустошения – и всех людей, лежащих на улицах, – я плачу. Плачу, пока от рыданий не садится голос. Тогда я просто смотрю на море тел.

Мне нельзя здесь оставаться – понимаю я. Не осталось ни убежища, ни людей.

В растерянности и отчаянии я озираюсь.

Что мне делать, куда идти?

Глава 5

Истабога, Алабама

Тремя ночами позже, сидя на обочине 78-й автострады, я кручу и кручу на пальце старое мамино обручальное кольцо, а вокруг стрекочут кузнечики. Это единственная вещь, которую мне удалось спасти, и то лишь потому, что тело мамы не было погребено под обломками дома.

Я сняла его с маминого пальца. При мысли об этом у меня становится горько во рту – я чувствую себя каким-то безнравственным осквернителем гробниц. Нужно было похоронить ее с кольцом, оно много для нее значило. Но я так не сделала, и, честно говоря, облегчение от того, что у меня осталась от нее хоть какая-то память, куда сильнее чувства вины.

Кроме этого, при мне только сумка и велосипед – я забыла их на ярмарке, когда все это началось. Так что теперь кольцо официально – самое ценное мое имущество.

Я снова переключаю внимание на простенький золотой ободок, изо всех своих сил пытаясь прогнать образы, которые мозг маниакально прокручивает снова и снова. К этому времени разрушен уже не только мой город. Бремен, Уэйко, Таллапуса, Карроллтон – все города, которые я проехала в поисках убежища, – все они обезлюдели, их жители мертвы, а постройки разрушены.

Я все еще кручу на пальце кольцо, когда в голову приходит одна мысль.

Нужно его остановить.

А раз уж я единственная такая, что не поддаюсь Смерти… значит, кому этим заняться, как не мне.

Глава 6

Лебанон, Теннесси

Октябрь, год Всадников двадцать шестой

Второй раз я встречаю Смерть по собственному желанию, неслучайно.

Я сижу возле дуба, растущего на обочине дороги, на боку лук и колчан.

На это ушло три месяца, а еще много беготни кругами и множество, множество разоренных городов, но наконец я, кажется, сумела опередить Смерть.

Осеннее солнце прячется за тучами, а деревья вдоль дороги меняют цвет. Обычно на это время, когда резко отступает жара, приходится самый разгар футбольного сезона. Тогда же в голове начинают бродить мысли о каникулах, свитерах, теплых напитках и семье.

У меня перехватывает горло. Жить одной – это своего рода ад. Я привыкла к шуму и гаму. Мой дом всегда был наполнен пением, руганью, смехом и болтовней. Во всех этих звуках было утешение. Нельзя было и пяти футов пройти, чтобы не отдавить кому-то ногу. Даже когда братья и сестры разъехались, они всегда были на связи, да и без них постоянно забегали друзья и соседи.

Теперь единственная моя компания – трупы, мимо которых я прохожу, да редкие падальщики, которые ими питаются.

И унылые завывания ветра.

Мне кажется, что я сойду с ума от одиночества.

День клонится к концу, и я начинаю нервничать. Торчать на такой большой дороге небезопасно, того и гляди ограбят, хорошо еще, если ножом не пырнут. Со мной раз было такое. Я ехала домой от пациентки, в тот день мне пришлось пробыть на ногах двадцать с лишним часов, принимая особенно тяжелые осложненные роды. Акушерка, под чьим началом я проходила практику, отправила меня домой отдохнуть. Я буквально засыпала на ходу, когда решила остановиться, сойти на обочину и полежать минутку. А проснулась от того, что по моему горлу чиркнули острым лезвием. Бродяги забрали все мои вещи, пока я истекала кровью. Позднее я пришла в себя, окровавленная. И одна.

Сверкает молния, отвлекая меня от невеселых мыслей.

И в ту же минуту на тихое шоссе выносится куча перепуганного зверья. Я смотрю на них и не верю глазам.

Он приближается.

Господи боже мой, он действительно приближается!

За последние месяцы я уже столько раз ошибалась, стараясь предугадать его маршрут, что почти перестала верить, будто наши с ним пути еще раз пересекутся. Но вот мои старания увенчались успехом.

Резким движением я хватаю лук, который подобрала месяц назад. Стреляю я неважно и оружие прихватила больше для того, чтобы отгонять собак и охотиться на дичь (в этом я пока не преуспела). Но как знать, вдруг этот лук поможет мне остановить Смерть.

Я морщусь. Мне никогда прежде не приходилось намеренно причинять кому-то боль, и хотя сейчас у меня есть причина, я… я совсем не уверена, что готова на это.

Ну вот такая я девушка – люблю вышивать цветочки на своей одежде. Люблю в свободное время спасать зверюшек, а в последние годы училась не на кого-нибудь, а на акушерку. А еще утверждают, что в подпитии я обожаю обнимашки.

Одинокая фигура приобретает более четкие очертания. На фоне грозового неба всадник кажется сгустком черного дыма. Я узнаю его только по чудовищным черным крыльям.

Начинается дождь. Капля, вторая, потом все больше и больше, пока не начинает казаться, что небо разваливается на куски. Ветер сбивает с ног, я дрожу от холода.

Чем ближе всадник, тем сильнее я колеблюсь.

Ты и в самом деле надеешься остановить его, Лазария? Он не станет слушать твои доводы, ты же это понимаешь.

Меня он не замечает, пока я, встав со своего места, не выхожу на середину дороги.

Всадник резко осаживает коня, и хотя это другой город, и день другой, и погода не такая, мне кажется, что я заново переживаю нашу первую встречу.

– Ты, – выдыхает он, но его голос заполняет весь мир вокруг нас.

Он помнит меня.

Кажется, с чего бы мне удивляться: вероятно, на свете не так уж много людей, которых он не может убить, но все-таки. Он меня помнит.

Дождь с каждой секундой льет все сильнее, ветер ерошит мои волосы, а я стою, злобно уставившись на всадника.

Смерть соскакивает с коня, не отрывая от меня глаз. В тусклом свете его лицо кажется особенно трагичным, будто его деяния преследуют его.

Думать так, конечно, значило бы слишком сильно ему польстить. Полагаю, его совершенно не волнуют смерти, за которые он несет ответ.

В небе бушуют молнии. На мгновение ослепительная вспышка изменяет черты всадника. Там, где только что было лицо Смерти, я вижу вдруг череп, а на месте доспехов и крыльев – скелет.

Но как только молния гаснет, видение исчезает, и Смерть опять просто человек.

Господи, да он же и правда смерть. Если мне и нужны были лишние доказательства, я только что их получила.

У меня дрожат коленки. Вот черт, кажется, я начинаю трусить.

Смерть подходит ко мне, и я перестаю дышать. Это существо нельзя подпускать к себе так близко. Он злодейски красив, даже прекрасен.

Всадник замечает мои мокрые волосы и то, что на мне и сухой нитки нет.

– Все создания до единого убегают от меня, кроме тебя, – в его голосе нет ни удивления, ни настороженности. Все-таки этот всадник – полнейшая тайна.

Я поднимаю подбородок выше.

– Предполагается, что я должна тебя бояться? – Потому что да, на самом деле я боюсь. Я в полном ужасе. Но я слишком легкомысленна, чтобы обращать на это внимание.

Он чуть заметно улыбается, а я, должно быть, и в самом деле безрассудно храбрая, потому что не опи2салась при виде этой улыбки, как любой нормальный человек на моем месте.

– Ты всех у меня отнял. – Голос срывается. Я не собиралась начинать с этого, но, заговорив, уже не могу остановиться. – Мою маму, моих братьев и сестер, племянниц и племянников, соседей, друзей. Они все умерли.

Боль, которую я носила в себе, захлестывает меня. Скорбь достаточно ужасна сама по себе, но теперь мне приходится сносить еще и одиночество, о котором я никогда не просила.

Смерть смотрит на меня, а дождь тем временем поливает нас обоих.

– Это то, к чему я призван, кисмет, – говорит он. – Я убиваю.

Тоска впивается в меня острыми когтями, пытаясь выбраться наружу. Вся моя жизнь окончилась в день, когда в наш город явился этот тип, а ему хоть бы хны.

Разумеется, ему плевать, Лазария, – говорит негромкий голос внутри меня. – Он не смог бы разрушать мир, если бы принимал это близко к сердцу.

Всадник тем временем снова окидывает меня беглым взором. В его глазах сквозит что-то древнее и иное.

– Как твое имя? – спрашивает он.

Я колеблюсь. Не следует называть имя человеку, которому не доверяешь, но разве может со мной случиться что-то хуже того, что уже произошло? Мы оба знаем, что убить меня он не может.

– Лазария, – решаюсь я.

– Лазария, – повторяет он, пробуя имя на вкус, катая его на кончике языка. Улыбается, но от этого только сильнее кажется, что он меня сейчас проглотит. – Удачный выбор.

Смерть обходит меня по кругу, кончики крыльев волочатся по земле. Одно из них внешним краем задевает мою руку, и от этого прикосновения я покрываюсь мурашками.

– Так кто ты? – спрашивает он.

– Ты уже задавал этот вопрос. – Я враждебно наблюдаю за ним, когда, описав круг, он останавливается прямо передо мной.

Вдалеке от нас снова ударяет молния, и я опять вижу, как вместо его фигуры проступает скелет.

Это так зловеще, что я вздрагиваю.

– Я должен был одной своей волей убить тебя, – задумчиво говорит он, не обращая внимания на мою реакцию, – но не убил. Мое прикосновение должно было вырвать душу из твоей груди, но не вырвало. Остается одно. – В его древних глазах… печаль?

Всадник движется ошеломительно быстро. Он сдавливает ладонями мою голову и одним неуловимым движением…

Щелк.

______

Я непонимающе моргаю. Надо мной темное небо.

Где я?

Краем глаза замечаю движение какой-то тени и резко перекатываюсь – чтобы оказаться лицом к лицу со Смертью.

Судорожно втянув воздух, я вижу его на коленях рядом со мной, длинные крылья сложены на земле позади него.

– Ты действительно не можешь умереть. – В этих словах слышится нечто вроде затаенного благоговения.

При звуке его голоса меня подбрасывает. Я вспоминаю свои последние секунды.

– Что ты со мной сделал? – воинственно спрашиваю я, садясь, хотя и так уже знаю ответ. Трогаю шею, припоминая вспышку боли.

Смерть нависает надо мной.

– То единственное, для чего я создан, смертная.

Убил.

Всадник продолжает смотреть на меня в упор, и есть в этом взгляде что-то такое, от чего у меня мурашки бегут по коже. Или, может, в этом виновата мертвая тишина, которая, кажется, следует за ним по пятам. Или, знаете ли, тот факт, что он недавно меня прикончил – возможно, из-за этого мне сейчас не по себе.

Я снова со свистом втягиваю воздух, и вот тут-то у меня сносит крышу. Меня охватывают гнев и ярость, тоска и все прочие скверные эмоции, которые не оставляли меня в последние месяцы, сводя с ума.

Вспомни о своей цели. Вспомни. О своей. Цели.

С прерывистым вздохом я отгоняю зарождающуюся панику. Неважно, что2 Смерть только что сделал со мной, – я долго его искала и не хочу упускать этот шанс. Не могу.

– Перестань убивать, – хриплю я.

Длительное молчание.

– Я не могу, – отвечает он наконец.

– Пожалуйста, – прошу я, – не заставляй еще кого-то пройти через то, через что прошла я.

Это трудно, чудовищно трудно – умолять того, кто убил моих родных и друзей. И только что пытался убить меня.

Чувствую на себе мрачный взгляд всадника. В конце концов он встает и отходит.

– Оставь это, Лазария.

Звук моего имени заставляет вздрогнуть.

– Я то, что я есть, и никакие умильные мольбы не могут этого изменить. – Повернувшись ко мне спиной, он возвращается к коню.

Я гляжу ему вслед.

– Что это, неужели Смерть бежит от меня? Значит, не такой уж ты всемогущий? – окликаю его, не скрывая издевки.

Он останавливается.

– Ну и вали тогда. Уходи. И учти, я снова тебя выслежу, – кричу я. – А когда найду, я отыщу способ тебя остановить.

Он смеется и снова оглядывается.

– Я один из того немногого, что нельзя остановить, Лазария. Тем не менее мне будет интересно посмотреть на твои попытки.

Я решаю, что на этом разговор окончен, но нет, он возвращается, снова подходит ближе, молчит, а потом опять опускается рядом со мной на колени.

Сдвинув брови, я отползаю от него.

– Что ты задумал?

Его глаза поблескивают в темноте.

– Начать первым.

И тут, второй раз за день, этот засранец протягивает руки и ломает мою шею.

Смерть

Лазария, обмякнув, повисает на моих руках, и я бережно опускаю ее на землю.

Я заставил ее ненавидеть себя.

Я пытаюсь порадоваться – это к лучшему, мне необходимо остановить это грандиозное препятствие, буквально поставленное на моем пути. Если она меня возненавидит, это все упростит.

Но стоя на коленях рядом с ней, я не чувствую удовлетворения, только отвратительную грусть, как будто я совершил ошибку. Моя низменная природа по-прежнему бушует во мне, требуя, чтобы я бросил Лазарию на коня и увез с собой. Я ожидал этого порыва с того мгновения, как увидел ее снова, и потому мне легче противиться тяге.

Я смотрю на ее неподвижное тело. В этой оболочке из крови и костей заключена ее сущность. Даже сейчас я чувствую ее душу, трепещущую в безжизненном теле, запертую внутри, как птица в клетке. Кажется, это так просто – простереть к ней руку и отпустить эту душу на свободу.

Но нет.

По сути, это единственное, чего я не смог сделать. Еще более странно, что, хотя я и чувствую ее душу, она не воспринимается как моя. Каждое человеческое существо, кроме нее, связано со мною теснейшим образом. С этой женщиной иначе: стоит ей скрыться с моих глаз, и она словно исчезает с Земли. И это, кажется, сведет меня с ума.

Я опускаю голову и вздыхаю.

Мне предстоит освободить еще много, много душ. Она отвлекает меня.

Надеюсь, после сегодняшнего она оставит меня в покое.

Я хмурюсь. Эта мысль не доставляет мне удовольствия.

Я знаю, она послана мне как вызов. Все мои братья получили такие же, и ни один не выдержал испытания, даже Голод. Впрочем, он каким-то образом умудрился провалить свое дело, не считая, что человечество заслуживает шанса.

Махнув рукой, я бросаю на Лазарию еще один взгляд, чувствуя, как ускоряется мое, всегда ровное, сердцебиение. Луна сейчас как раз светит достаточно ярко, чтобы можно было рассмотреть черты девушки. Я задерживаюсь на ресницах, которые будто целуют щеки, перевожу взгляд на губы. Меня охватывает странное желание вернуть ее к жизни, чтобы она могла потянуться ко мне и прижаться своим ртом к моему, – просто чтобы посмотреть, как совпадут их очертания.

При мысли об этом я вздрагиваю.

Я видел миллиарды людей со всевозможными вариациями наружности. Ни одно из этих существ меня не тронуло.

Но она трогает меня. Эта женщина, чью душу я не могу забрать и чьей жизни я не знаю. Эта женщина, чье лицо должно слиться для меня со всеми прочими лицами, какие я когда-либо видел. Вместо этого она надолго застывает перед моим мысленным взором, зачаровывает меня, подобно некоему духу.

Лазария…

Сколько раз это проклятое имя всплывало в моей памяти после того, как она в первый раз назвала его.

У этого человеческого существа нет ангельского слова, но оно ей и не нужно – ей дали слово человеческое, столь же подходящее.

Она способна противостоять смерти, а это означает…

Она творение. Она жизнь.

Лазария

Я прихожу в себя с болезненным стоном, рука тянется к шее. Надо мной бледнеющая ночь, звезды растворяются в сине-сиреневом небе.

В этот раз замешательство длится всего долю секунды, прежде чем я вспоминаю…

Смерть. Противостояние. Сломанную шею.

Вот ублюдок.

За прошедший день он убил меня дважды и оставил валяться здесь, в стороне от шоссе. А сам ушел, не оставив и следа, кроме единственного черного пера, которое слетает с моей груди, когда я сажусь.

Из глубины души поднимается ярость. Поздновато, всадник уже далеко. Но это неважно.

Наша последняя стычка что-то пробудила во мне.

Истинную цель.

Это то же дело, которое я начала уже несколько месяцев назад, но сейчас я ощущаю его иначе, чем вначале. Остановить всадника. Спасти человечество.

Любой ценой.