Глава 2

Когда я это понимаю, у меня буквально подгибаются колени.

Бог ты мой, я смотрю на Смерть, Смерть собственной персоной, одного из четырех всадников Апокалипсиса.

Я никогда не видела никого – ничего – подобного ему.

Он одет как воин, готовый к битве, хотя кто мог бы выстоять против него? Доспехи его сияют, будто недавно отполированные, а за спиной сложены гигантские черные крылья, такие громадные, что их концы почти касаются земли. Всадник едет, и его взгляд устремлен куда-то вдаль.

Его лицо торжественно, оно поражает воображение. Клянусь, эту линию бровей и горбинку на носу я раньше уже видела в своих снах. А изгиб губ, высокие скулы и волевые черты лица я воображала, когда читала трагические поэмы при свете свечи.

Он настолько прекрасен, что в голове не укладывается; и гораздо страшнее, чем я могла бы себе представить.

Застыв на месте, я, видимо, издаю какой-то звук, потому что всадник отрывает взгляд от горизонта и переводит на меня. Его черные волосы немного колышутся, едва касаясь плеч. Секунда – и наши глаза встречаются.

У него древние глаза. Даже на таком расстоянии я вижу в них его возраст. Это существо видело столько представителей рода человеческого, что я даже не пытаюсь это осмыслить. Чем дольше он смотрит на меня, тем сильнее я ощущаю тяжесть всей его истории. Плотно сжав губы, он изучает меня, а я чувствую, как покалывает кожу под его пристальным взглядом.

Возможно, потому что я все еще в шоке, а может, потому что прятаться уже поздно – как бы то ни было, я выхожу на шоссе прямо перед всадником.

Смерть хмурится и останавливает коня. Тогда я тоже останавливаюсь. Мы стоим и продолжаем пронзать друг друга взглядами.

Спустя мгновение он соскакивает с коня и шагает вперед, сокращая расстояние между нами. Стук его сапог по разбитому асфальту отдается эхом, а мое сердце колотится все громче и громче. Надо бежать, почему я не убегаю?

Смерть останавливается передо мной.

Он разглядывает меня – всю меня, – переводя взгляд с моего лица на винтажную футболку, обрезанные джинсы, кроссовки из секонд-хенда, а потом так же неторопливо назад, к лицу. В этом осмотре нет ничего сального. Мне даже кажется, что он вообще изучает не мое тело, потому что взгляд его немного расфокусирован.

– Я не узнаю тебя, – произносит он, и крылья его шуршат и колышутся. Он хмурится, морща лоб. – Кто ты?

Глава 3

Смерть

Всё во мне требует, чтобы я взял ее.

Всё.

Возможно, из-за того, что я не могу этого сделать – по крайней мере в буквальном смысле. Ее душа прилипла к плоти, и ни моя рука, ни моя сила не могут их разделить.

И все же потребность забрать, унести ее меня не оставляет. Это так чуждо мне, так настораживает, что крылья мои распахиваются, то ли от потрясения, то ли готовясь к полету.

Я ощутил это в то самое мгновение, когда увидел ее, и чувство до сих пор не стихает.

Я пристально гляжу на женщину, и та размыкает губы.

– Я… – Грудь ее вздымается чаще, чем до2лжно. – Я не знаю, как на это ответить, – продолжает она с потерянным и немного оторопелым видом.

Меня поражает напевность ее голоса. Даже это влечет меня к ней.

Твои братья обрели женщин. Эта – твоя, возьми ее.

Я борюсь с настойчивым желанием.

Такое же происходило и с братьями? И их противостояние было столь же… беспощадным?

Это просто ужасно.

Я выпрямляюсь.

Люди – вот кто импульсивен, не всадники. И уж определенно не я, Смерть.

И я не стану похожим на них.

Не оборачиваясь, я свистом подзываю своего коня, хотя и не могу собраться и заставить себя отвести взгляд от женщины. Не понимаю, отчего мне хочется смотреть на нее. Никогда еще человек не привлекал моего внимания, и одно это уже нервирует.

Мой жеребец подходит и останавливается рядом. Неуверенно я отрываю взгляд от смертной и принуждаю себя вскочить на коня, подавляя низменные инстинкты, требующие, чтобы я перегнулся и сорвал с женщины рубаху, а потом втащил ее сюда, к себе.

Следует избавиться от этих мыслей.

Уезжай, командую себе. Убирайся от нее как можно дальше. У тебя есть долг, и ничто не должно помешать тебе его исполнить.

И все же, почти сами собой, глаза обращаются к ней, как будто должны видеть ее во что бы то ни стало. Крылья за спиной то расправляются, то складываются, выдавая мое волнение, но я игнорирую переполняющие меня странные ощущения.

– Ты не должна быть живой, – отрывисто произношу я, голос мой звучит враждебно.

И прежде чем женщина успевает что-либо сказать, я пришпориваю коня и уношусь прочь.

Лазария

Потрясенная удивительной встречей, я провожаю глазами уносящегося прочь всадника.

Смерть.

Меня пробирает озноб от одной мысли о кошмарном всаднике.

Наконец он скрывается из виду, а я принимаюсь часто-часто моргать, приходя в себя. С уходом Смерти с меня словно спадают какие-то чары.

Я снова оглядываюсь и вижу людей, которые всего несколько минут назад были живы.

А затем шестеренки в моем мозгу начинают вращаться. Смерть пришел в Темпл, штат Джорджия. Он уже уничтожил кучу народу, оказавшегося на ярмарке (за исключением меня, конечно), а сейчас направляется в сам город.

В мой город. Город, где живут мои родные и друзья. Где сегодня, в частности, они соберутся в честь дня рождения моей племяшки.

Ох, черт!

Как только эта мысль вспыхивает в голове, я мчусь по шоссе, перепрыгивая через тела, а сердце скачет в груди со скоростью мили в минуту.

О-боже-о-боже-о-боже-о-боже!

Пожалуйста, только не моя мама! Пожалуйста-только-не-моя-мама!!! Сначала я могу думать только о ней. Она была для меня целым миром с тех пор, как нашла меня два десятка лет назад, одну в другом городе, полном трупов.

Но потом на память приходят другие люди, которых я люблю, – мои братья и сестры: Николетта и Ривер, Итан, Оуэн и Робин и Джунипер. А еще их мужья и жены, и…

Я задыхаюсь. При мысли обо всех малышах, моих племянниках, становится дурно. Мне уже приходилось видеть тела детей среди лежащих на улицах.

Каким надо быть чудовищем, чтобы не пощадить детей?..

Я пытаюсь отбросить мысли о семье, но вспоминаю о Хейли и Джанне, моих ближайших подругах, а потом о Джексоне, с которым мы только-только начали встречаться.

Все они живут в нашем городке.

Ужас и смятение душат меня.

Пожалуйста, Господи, не будь таким жестоким!

Отсюда до дома недалеко, но в моей голове, охваченной паникой, путь кажется вечностью. Лежащие повсюду мертвецы не помогают успокоиться. Ужас от происходящего смешивается с моими страхами.

Легкие горят, а ноги вот-вот откажут, когда я, наконец, замечаю светло-зеленый дом, который всегда звала родным. Для нас, семерых детей, выросших в нем, он всегда был уютным. Прибавьте друзей и соседей, которые на протяжении многих лет входили и выходили через вот эту дверь, и вы поймете: тут всегда было шумно и весело, тут вы всегда могли выдохнуть и расслабиться, конечно, если не обращать внимания на то, что мы фактически живем друг у друга на голове.

Я пробегаю по дорожке и врываюсь в дом. Первое, что я замечаю, – это запах гари, но мысль о том, что что-то горит, мгновенно забывается.

С моих губ срывается крик. Ривер, мой брат, сидит на диване, всем телом навалившись на гитару, а его медиатор валяется на полу.

Со стоном «не-е-ет» я подбегаю к нему. Там еще тела – Николетта со своим мужем Стивеном на кухне, их младшая дочурка в высоком стульчике, который моя мама держит специально для внуков…

При виде своей малышки-племянницы я вынуждена зажать ладонью рот, чтобы сдержать подступившую тошноту. По щеке стекает горячая, обжигающая слеза.

Я не могу собраться с духом, чтобы дотронуться до родных. Знаю, все они уже умерли, но прикосновение к мертвой плоти сделает это реальностью, а я… я пока просто не могу.

Другой мой брат, Итан, лежит на полу перед плитой, а вот и источник дыма – на сковороде тлеет обугленный завтрак, который он готовил.

Не знаю, зачем мне понадобилось снимать сковородку с плиты – все здесь были уже мертвы.

Я ковыляю по коридору к своей комнате. Там Робин, вытянулась на кровати, где она спала раньше, до того как уехала от нас. Бриана, моя племянница, свернулась калачиком рядом с ней, под ее тельцем книжка с картинками, которую они, видимо, читали. Их глаза незряче смотрят в пустоту, и я задыхаюсь от ужаса.

Сегодня мы собирались праздновать день рождения Брианы, а не… не это.

Оуэн и Джунипер со своими семьями пока не приехали, так что единственный человек, кого я недосчитываюсь, это…

– Мама! – кричу я.

Нет ответа.

Нет, нет, нет, умоляю, нет! Она не могла умереть!

– Мамочка! – Сердце колотится с такой силой, будто решило вырваться из груди.

Я перебегаю из комнаты в комнату, ищу ее всюду. Утром, когда я уходила, она хлопотала по дому, готовясь к празднику, но сейчас я нигде ее не вижу.

Ушла — это лучше, чем умерла, уговариваю я себя.

Но тут я выглядываю в окно гостиной, выходящее во двор. Сперва замечаю, что длинный деревянный стол уже накрыт, тарелки, приборы и украшения расставлены. За ним я вижу большой дуб, по которому, бывало, лазила в детстве. На миг я ухитряюсь обмануть себя мыслью, что она, как я, тоже стала исключением, но тут взгляд падает на высокие огородные грядки.

Нет…

У меня подкашиваются ноги.

– Мамочка… – Собственный голос кажется чужим, слишком он хриплый и полный боли.

Она лежит рядом с грядками, сбоку валяются стебельки сорванных травок.

С неимоверным трудом я встаю и бреду к задней двери. Не знаю, как мне удается ее открыть: я почти ничего не вижу, слезы застилают глаза.

Не хочу верить в ее смерть. Эта женщина спасла меня и приняла в свою семью. Она показала мне, что такое милость и храбрость, сочувствие и любовь. Цитируя мое сочинение, написанное во втором классе, моя мама – это мой герой.

И, неизвестно почему, ее невероятная жизнь только что закончилась.

Я не знаю, как мне удается проделать оставшиеся шаги и добраться до нее. Все кажется чужим. Я падаю на землю рядом с мамой. Оказавшись близко, я вижу, что ее глаза тоже открыты и бездумно смотрят в небо, как будто в нем есть ответы.

Со сдавленным криком я взваливаю ее тело себе на колени. Кожа у нее странная на ощупь – теплая там, куда падали лучи солнца, но прохладная там, где она касалась земли.

Я все еще прижимаю пальцы к ее шее, мне невыносимо страшно перестать это делать.

Ничего. Биения пульса нет – ничего такого, что опровергло бы очевидное.

Я закрываю глаза и склоняюсь к ней. Слезы заливают все лицо.

Не может быть, чтобы все мои родные ушли. Не может быть.

Я рыдаю, я разбита и не могу это переварить.

Вот так же, наверное, все было много лет назад, когда Джилл Гомон, моя мама, ехала в Атланту искать своего мужа, сколько ее ни уговаривали не делать этого. Наверное, ей тоже трудно было поверить, видя город мертвых и ее любимого среди них, – всех их тогда унес Мор. Но тогда по крайней мере остальная ее семья была в Темпле, штат Джорджия, и им не грозила жуткая мессианская лихорадка.

Сейчас не тот случай. Рядом со мной не осталось никого.

Чем дольше я обнимаю маму, тем холоднее становится ее кожа. Я все еще плачу и осознаю.

Осознаю.

Осознаю.

Знаю.

Они действительно все умерли. Мама и Ривер, Робин и Итан, Николетта и Стивен, и именинница Бриана, и маленькая Анджелина. Все умерли в тот же миг, когда забрали и остальных. Они не вернутся, и этого не изменить, сколько ни мечтай.

– Я люблю тебя, – говорю я маме, гладя ее по волосам. Это кажется неправильным, недостаточным, неуместным. И мой мозг по-прежнему кипит, и скорбь пока не овладела мной в полной мере, потому что это выглядит бессмысленным, и я в полном недоумении от того, как могли все вот так просто… уйти.

И почему, даже встретив Смерть лицом к лицу, я все еще жива.