Сперва висит тишина. Фред опрокидывает стакан и вот-вот сорвется в крик. Болетта прикрывает лужу своей салфеткой, но Вера все же уходит на кухню за тряпкой. Тогда Пра открывает рот: «И что привело вас сюда?» На секунду Арнольд Нильсен теряет дар речи, ему неловко, он смущен. Кое-как справившись с собой, он ответствует: «Вы сами привели меня сюда». Пра морщит лоб и обдумывает чудной ответ. Тем временем Болетта спрашивает: «Почему вы не снимаете перчатки?» Арнольд Нильсен вздыхает: «Мне не хотелось бы испортить вам аппетит. Немецкая мина в Финнмарке разнесла мою руку, как камень в каменоломне». – «Покажи!» – выпаливает Фред. Но тут возвращается Вера и принимается подтирать на полу лужу сока, накапавшую со стола. Пра теряет терпение. «Генеральную уборку оставим на потом! У нас гости!» Наконец Вера возвращается за стол, она дышит как паровоз и едва не задувает свечи. «Спасибо за цветы», – говорит она. «Они лишь затеняли землю без пользы дела, и я сорвал их», – отвечает он. Прабабка оборачивается к Болетте и шепчет, громко, чтоб все услышали: «Он разговаривает, как в том романе, которым мы растопили камин однажды». Вера вешает голову и едва не опрокидывает и свой стакан, но Арнольд Нильсен заливается хохотом. «Золотые слова. Дело в том, что я бегло говорю параллельно на трех языках. На норвежском, американском и рёстском». Они выкатывают глаза. «Рёстском?» – переспрашивает Вера. Арнольд Нильсен нимало не торопится с ответом. «Если перевести ветер в человеческую речь, наполнить его музыкой и расцветить красками, вы услышите, насколько это вам дано, мой родной язык». Арнольд Нильсен погружается в меланхолию и задумчивость. «Я родился на краю моря в местечке под названием Рёст», – говорит он тихим обезжиренным голосом. И тут вспоминает, что явился не с пустыми руками. Он извлекает пакет из кармана и кладет его перед Верой на скатерть. «Подарки женщинам этого дома!» – возвещает он, оглядывая стол. Вера бережно разрывает бумагу, даже Пра подвигается ближе, и они замолкают при виде подношения, пристыженные. «Что это?» – спрашивает Фред. Это три пары нейлоновых чулок из Дании. Вера щупает их, они мягкие, приятно пальцем погладить. «Большое спасибо», – только и может сказать Вера. И смотрит на Арнольда Нильсена, а тот купается в этой ее глубокой и такой детской благодарности. Болетта хочет потрогать тоже, а прабабушка Пра наливает стакан малаги и двигает его через стол. «А живете вы с чего? – спрашивает она. – Вряд ли с одних цветов и чулок?» – «Я живу с жизни», – отвечает Арнольд Нильсен. Этим ответом Пра довольна не больше, чем прежним. «Живете с жизни? И как?» Арнольд Нильсен опускает глаза. Перед ним полный стакан. «Спасибо, – говорит он. – Но я и сегодня за рулем». Не притронувшись к малаге, он поворачивается к Фреду, тот не кричит, а встречает его взгляд с мрачной решимостью. «Ты маму спросил?» Фред кивает. Арнольд Нильсен кладет ему на плечо изувеченную руку: «И тебе разрешили?»

И вот они едут в горку в сторону заказника Фрогнерсетер, Арнольд Нильсен сидит на подушке и внимательно следит за приборами, потому что уезжать от дома можно максимум на двадцать пять километров, сегодня его дом – Киркевейен в Осло, а законы Арнольд Нильсен чтит. Но сегодня двадцати пяти километров довольно с лихвой, это сказка, кругосветка, верх опущен, и Вера с Фредом сидят сзади, на ветру, на солнце, на скорости. Арнольд Нильсен тормозит у знаменитой смотровой площадки, огибает машину, галантно распахивает перед Верой дверцу, и они присаживаются на скамейку, а Фред оккупирует заднее сиденье. Они долго молчат. Смотрят вниз на город, который лежит под ними в солнечном мареве. Все дома утыканы флагами. Четыре года, как кончилась война. «Жизнь налаживается», – заявляет Арнольд Нильсен и придвигается к Вере. Она отодвигается, но он повторяет маневр, и в конце концов она уступает ему, теперь они сидят тесно прижавшись, он жалеет только, что сел не с той стороны, а то мог бы снять перчатку со здоровой руки и, не исключено, погладить ее по волосам. «Спасибо», – говорит он. И очень вовремя: еще движение, и скамейка бы кончилась. А Вера хохочет, она сдалась, и мне нравится думать, что этот смех был своего рода влюбленностью или облегчением, смех повязал ее с этим малого роста мужчиной, родом с островка на краю моря, смех заглушил все, задавил мрак в ее душе, и она снова стала смеяться, возможно, тем как раз смехом, который Арнольд Нильсен искал все эти годы, смехом милосердия.

Перед ними вырос Фред. «Покажи руку», – требует он. Арнольд Нильсен чуть отстраняется от Веры и смотрит на худущего, своенравного пацаненка. Потом очень осторожно и очень медленно стягивает с руки перчатку. Колышки, которыми он набил ее, топорщатся сами по себе, и кажется, что он снял и положил на колени всю руку, а на культяпке остался лишь серый вспученный шматок мяса, подрубленный грубыми стежками, и обрубок большого пальца без ногтя, совершенно бесполезный. Вера закрывает глаза руками. Фред наклоняется поближе и уже собирается потрогать изувеченную конечность, но Вера вскакивает, резко и нетерпеливо, и решительно тянет его за собой назад к машине. Арнольд Нильсен стремительно водворяет перчатку на место и бежит следом. «Приношу глубочайшие извинения за мою несообразительность», – шепчет он и склоняет голову. «Я не хочу пугать его кошмарами, – быстро отзывается Вера. – Это моя ошибка». – «Ни в коем случае, – настаивает Арнольд Нильсен. – Что ни говори, а жалкие остатки бывшей руки показал я. Чем я могу загладить?» На это Вера не отвечает. Но она поднимает на него глаза и улыбается. Что дает ему храбрости спросить еще кое о чем, пока Фред устраивается на переднем сиденье. «Я не заметил в доме ни одного мужчины», – говорит он. «Зрение вас не подвело», – отвечает Вера. «То есть отца у мальчика нет?» Теперь Вера порывисто отворачивается. Фред вертит руль и издает звуки, напоминающие скорее рычание зверя, чем мотора. «Простите меня еще раз», – умоляет Арнольд Нильсен.

Они спускаются назад в город. Небо затягивает. Наползают тучи. Вера зябнет. Фред сидит впереди и следит за спидометром. И тут им встречается еще одна машина, черный «шевроле» модели «Флитлайн-Делюкс», автомобили медленно расходятся и тормозят. Арнольд Нильсен выходит, навстречу появляется второй водитель, высокий молодой блондин с платком на шее, мужчины здороваются, они ходят вокруг своих американских коней и нахваливают их, оглаживают надраенные бока, заглядывают им в капоты, слов им не нужно, достаточно кивка, и все понятно, они из одного братства, и внезапно Арнольд Нильсен глубоко и полно ощущает, что они связаны одной нитью, это чувство сопричастности общей судьбе он испытал прежде лишь единожды, когда переступил порог цирка Mundus. Он замечает, что и в «шевроле» сидит красивая молодая женщина, она улыбается ему в боковое окно устало и блаженно, она в положении, и ей едва хватает места впереди. Потом машины разъезжаются, чтобы не встретиться больше никогда, хотя все четверо останутся жить в одном городе и проживут здесь свои жизни, свои корявые, искалеченные жизни, в которых обе пары постигнет трагическое несчастье. Незнакомцы на «шевроле» встретят свой злой рок уже за поворотом, Арнольду Нильсену предстоит ждать много лет, пока его, как говорится, настигнет то, что называют судьбой, хотя с таким же успехом ее можно назвать математикой или, как я в свое время сказал Педеру, пытаясь обрисовать идеальную, в моем понимании, драматургию: простая симметрия тройного прыжка.

Дождь начинается, как только Арнольд Нильсен вновь садится за руль. Можно сказать, вода льет на его мельницу. Теперь он вправе со всей непринужденностью явить основное чудо. Он взмахивает неживой рукой, привлекая внимание, а другой рукой нажимает на кнопку на панели. Верх медленно растягивается над их головами. Фред сидит не дыша. Вера хлопает в ладоши. Арнольд Нильсен доволен тем, как прошло представление, и публикой тоже доволен. «Теперь мы домчимся в сухости», – возвещает он и переключает передачу. Вера быстро оглядывается и видит красные задние огни второй машины, которая прочерчивает два следа на мокром асфальте и скрывается в дожде у них за спиной. «Езжай осторожно, – шепчет она. – Дорога скользкая».

Арнольд Нильсен осторожно довозит их до дома. Пра и Болетта стоят у окна, когда машина тормозит на углу. Они видят, что Фред выпрыгивает с переднего сиденья и хлопает дверцей, а остальные остаются в машине. «Он спрашивает, увидятся ли они завтра», – констатирует Пра. «Ты думаешь, это так серьезно?» – поворачивается к ней Болетта. Старуха вздыхает: «Она не может теперь привередничать. И он тоже». – «Тсс!» – шикает Болетта, между тем как Арнольд Нильсен достает зажигалку, раскуривает сигарету и тихо говорит: «Смею надеяться, я напугал тебя не насмерть своей рукой». Вера качает головой. Арнольд молча докуривает сигарету. Табак сухой и дерет горло. «Я был бы счастлив прокатиться и завтра», – заявляет он, докурив. «Я тоже», – молниеносно откликается Вера. «Как ни жаль, я не могу пригласить тебя к себе. Временно я квартирую в пансионе, не самом лучшем». Вера подается вперед: «В пансионе?» Арнольд Нильсен смотрит в окно. Фред прижимается к стеклу носом. Льет дождь. «Пансион Коха. Пока не найду себе чего-нибудь. Но в наши дни свободное жилье не предлагают на каждом углу». Он вздыхает. «Я прочесал весь город. Не пропустил ни одного объявления с тех пор, как вернулся из Америки. Но даже в гостиницах нет мест! Представь, в Нью-Йорке я жил в „Астории“. „Асторию“ знаешь?» – «Нет», – отвечает Вера. «Там твои чемоданы доносят до дверей, а в номере аж по четыре комнаты!» Он бахает здоровым кулаком по рулю. «В этом Кохе живут по трое в комнате! Один каждую ночь напивается и не дает нам спать». Он замолкает и смотрит смущенно на свою руку. Вера сидит молча, думает. «Я поговорю с мамой», – произносит она наконец. Арнольд Нильсен поднимает голову и смотрит на нее. «Что ты сказала?» – «И с бабушкой тоже поговорю», – добавляет она. Его лицо расползается в широчайшую улыбку, он совершенно теряет контроль и кладет ей на руку свою руку. «Хорошо, что я такой компактный! Могу спать на окне на подушке!»

Перебирается на Киркевейен Арнольд Нильсен в июне. Это производит фурор: «бьюик» на углу и мужик в женском царстве. Для начала его помещают на узкий матрас в прихожей. Он поднимается в семь утра, пьет кофе, спускается в машину и возвращается домой в половине шестого. Чем он занят, они не знают, а он не говорит. «Живет с жизни», – язвит Пра и качает головой, но в глубине души не может уж совсем не любить его. Он не путается под ногами. Опрятен и чистоплотен. Во сне никаких звуков не издает. Каждую неделю кладет деньги в хозяйственную коробочку. Выносит мусор. По воскресеньям возит их на прогулки, на Несодден и к фьорду, или в обратном направлении, в лес, к озерам, Фред тогда сидит впереди, и женщинам сзади не приходится тесниться. С собой у них кофе и венские булочки, и куда бы они ни заехали, везде народ останавливается и глядит вслед шикарному «бьюику», а Арнольд Нильсен машет всем рукой. А по вечерам, его стараниями, Вера смеется. Болетта тайком навела справки у себя на телеграфе. Он не наврал. Родом действительно с Рёста на Лофотенских островах, отец его был рыбаком, телефонный номер им не ставили. В июле его повышают до дивана в гостиной. Пра собачится с Болеттой в комнате прислуги, а Фред спит с матерью. Как-то ночью Арнольд Нильсен просыпается от того, что мальчишка буравит его взглядом. Возможно, он простоял так уже долго. Худосочная тень в темноте полна решимости и гонора. Он молчит. Это уж совсем плохо. Арнольд Нильсен приподнимается. «Тебе чего?» – спрашивает он. Фред не отвечает. Арнольду Нильсену не по себе. «Не надо бояться», – шепчет он. Но тут же понимает, что мальчик не напуган. Тогда б он не стал торчать тут, в темноте у дивана. Скорее он злится, угрожает. Арнольд Нильсен не может найти нужных слов, этот балабол, способный уболтать кого угодно, ищет во всех доступных ему языках верную фразу, чтобы совладать с пятилетним мальчишкой. Он совсем понижает голос: «Я не отберу у тебя маму, Фред!» Он вытягивает беспалую руку. Фред не шевелится. Он стоит и смотрит, молча, сосредоточенно, а потом бесшумно уходит в спальню к матери.

Остаток той ночи Арнольд Нильсен не спит. И не встает по звонку будильника, а продолжает валяться. Вскоре он слышит возню за дверью, волнение, они переговариваются быстро и встревоженно, не зная, на что решиться, наконец заходит Вера. «Ты заболел?» – спрашивает она. Арнольд Нильсен утыкается в стену, чтоб не показать ей, что у него глаза на мокром месте, так его тронуло, что о нем заботятся, переживают, от такого внимания к своей персоне он совсем забывается и шепчет: «Сегодня я выходной».

Вера осторожно затворяет дверь и передает новость дальше. Арнольд Нильсен здоров. Просто сегодня у него выходной. От чего такого он собрался отдыхать, им ясно не до конца. Тем не менее он лежит за закрытой дверью на диване и отдыхает. Болетта уходит на телеграф. Фред убегает во двор. Пра с Верой стирают скатерти. «Коль скоро он живет с жизни, выходит, от нее же и отдыхает», – философствует старуха. Вера шипит на нее. «Не затыкай мне рот! Это его собственные слова! Тебе он что-нибудь говорил?» Пра с такой силой дергает скатерть, что Вера налетает на бабушку. «Что говорил?» – «Чем он занимается. Чем занимался. И чем думает заняться? Или он нашептывает тебе на ушко исключительно стихи и поэмы?» Вера опускается на край ванны. «Я его не расспрашиваю. Как и он меня». Старуха вздыхает и сует скатерть Вере в руки. «Остается надеяться, хоть этот не окажется ночной химерой».

Когда Арнольд Нильсен выползает на кухню, там его ждет завтрак. В квартире тихо. Он один. В первый раз он один в квартире. На душе снова зудит. Взяв кофе, он идет к окну и выглядывает во двор. Старуха и Вера развешивают внизу белье, огромные белые скатерти, они растягивают их, встряхивают, перекидывают через веревки и прищемляют прищепками, мешочки с которыми болтаются у них на поясе. Все это впитывает взор Арнольда Нильсена. Рядовой майский день пятидесятого года, солнце скоро зальет всю коробку двора, у ворот мальчишки чинят велосипед, колченогий домоуправ, стоя спиной, наполняет бочку водой, и кто-то стучит на пианино простенькую мелодию, одну и ту же раз за разом. Вера со старухой заливаются хохотом, когда порыв ветра, шмыгнув к ним вниз, лихо вздувает скатерть, которую они растянули между собой, и чуть не уносит их в небо. Арнольд Нильсен замечает все-все подробности. Сегодня утром он превратился в глаза. Глаза созерцателя, завороженного такими человечными бочками с водой, велосипедами, скатертями, которые повешены сушиться. Первоначальное беспокойство отпустило его. Уступив место удивлению, но тоже свербящему, зачарованному каждым звенышком той жизни, что скоро станет его. Тридцатник не за горами, молодость на излете, вот-вот Арнольд Нильсен распрощается с ней, проскочит ее, мир вокруг него уже начал ужиматься. Это его мир, а он свидетель ему. И должен забыть все, что было, и начать запоминать сначала. Вдруг он обнаруживает, что в единственном все еще темном углу двора сидит Фред. Сидит и таращится. Таращится и таращится. Он разбивает это утро на части. Вера окликает сына. Фред ноль внимания. Она кричит ему снова. Фред сидит как сидел, в темном углу, а когда солнце медленно озаряет угол, закрывает лицо руками.