– Когда я вернулся в полной уверенности, что он уже дома, дверь квартиры была немного открыта… то есть нормально так открыта, можно было войти… Я сначала заглянул внутрь, в общем, свет горел… все, что умеет гореть, было включено. В прихожей… даже не знаю, как сказать… Там будто погромщики побывали и все разнесли. Внутри слышал голоса, войти не рискнул. И вдруг женщина как закричит… Я и рванул наверх. Не хватало вляпаться в историю. Ты не подумай, я не из трусости… из предосторожности… Нет, не собирался удирать, сначала надо было выяснить, что происходит, а потом уж действовать, верно?

– Я ничего такого не подумала, – перебила длинноватый монолог нетерпеливая Ника. – Говори прямо, что там случилось?

– Кричала его мать, ее увезли врачи. Внизу, кстати, стояла скорая, значит, к ней приехали. А самого Илью… его вынесли в мешке. Такой черный мешок… м… для трупов.

– Мешок? Для трупов? Но если в мешке был… Ты уверен?

– Что в мешке был он? Лица, конечно, я не видел, мешок был застегнут на молнию… А почему мать так кричала, почему ее врачи под руки увели? Она не в себе была. И в квартире разгром. Еще там слышались голоса… мужские. Сама подумай: медики, какие-то мужчины, безумная мать, открытая дверь… менты там были. Похоже, пришили его, Ника. Пришили.

Так как Санчо отодвинул тарелку, Ника, ничего не сказав, принялась убирать со стола. Когда происходят такие события, в них не сразу и веришь. Разумеется, человек смертен и даже внезапно смертен, как сказал классик, сама по себе смерть не должна удивлять, это естественный процесс. Но внезапная смерть от руки убийцы всегда роняет в душу страх, что жизнь слишком хрупкий подарок, защитить ее практически невозможно, и чужая смерть примеряется на себя. Правда, подобные мысли беспокоят людей много старше, молодые полагают, будто они бессмертны, но у двух полуночников особые обстоятельства, выбившие их из привычного состояния. Наконец, Ника присела напротив Санчо за чистый стол, робко спросила:

– И что теперь делать?

– Сколько времени? – не ответил он, потому что не знал ответа.

– Три часа ночи.

– Я забыл… С Новым годом. Вдруг он будет лучше старого?

– Мне кажется, лучше уже не будет никогда, – вздохнула она.

– Будет. Обязательно будет.

Из ее прозрачно-голубых глаз выкатились прозрачные слезы, но Ника еще не знала, что, кажется, и он попал круто.

Рассвет зимой уныл и безлюден…

Между прочим, после праздников обостряется ощущение пустоты, а то и конца света, подобное настроение Павел прочувствовал, поглядывая на Феликса, но помалкивал, пока не развез по домам Вениамина с Женькой. Ребята еще зеленые, при них обсуждать проблемы, задевающие самолюбие, нетактично, некорректно, неэтично, ибо пострадавшая сторона без того чувствует себя униженно. Наконец Павел и Феликс остались одни, мчались по вымершим улицам, встречая почти пустые трамваи и троллейбусы, маршрутки и автобусы – редко кто ехал в столь ранний час на работу. А у них закончилась рабочая ночь, но это дело десятое, внимание сосредоточено на удрученном Феликсе, надо бы как-то вернуть его в прежнее состояние.

– Послушай, – заговорил Павел уверенным тоном, который просто обязан внушить оптимизм другу. – Ее слова ничего не значат, ты же в курсе, какая Ольга лживая. (Феликс отмолчался, это не в его духе, стало быть, серьезно приуныл.) Я постараюсь встретиться с другом отца, он узнает точно, правда ли, что эта стерва (впервые Павел выразился грубо о женщине) займет твое место. Если правда, я постараюсь убедить, что это нонсенс: патологоанатом – и вдруг следователь, ситуация достойна комедийного кино.

– Судмедэксперт, – вяло поправил Феликс.

– Повеситься можно от счастья, что ее прилепили к нам, – не на шутку разошелся Павел. – Какой из нее эксперт, мы отлично знаем: уровень санитара.

– Не стоит ни к кому обращаться, – воспротивился Феликс на сей раз в своей категоричной манере. – Не люблю, когда за меня начинают хлопотать, будто я действительно ничего не стою.

– А я за себя буду хлопотать, из эгоистических соображений.

– Но тебе-то выгодно, чтобы я оставался оперативником…

– Нет. – И Павел взглянул на него с укором, но Феликс угрюмо смотрел в лобовое окно. – Мне выгодно, чтобы твое моральное состояние было в норме. Кстати! Твоя смена профессии никак не скажется на нашей работе, мы просто будем вести и твои, и мои дела, не объявляя об этом окружающим, кроме наших ребят. Как я придумал, а?

– Классно, – без оптимизма отозвался Феликс.

– И уж тем более невыгодно, чтобы злобная баба маячила каждый день перед нашими носами. От нее в морге не было прока, а у нас… нам она будет только мешать. Зря мы ее покрывали!

На некоторое время в салоне воцарилась пауза, так происходит, когда диалог не завязывается, а Павел постарался смягчить удар:

– Знаешь, самая большая ошибка, когда неудобно, неловко обнародовать несостоятельность человека, открыто сказать о постоянных ошибках, которые не только мешают работе, в тупик ее загоняют. Чертовой лояльностью мы нажили себе головняк… Ты приехал. Можешь до понедельника гулять, раньше все рано ничего не добудем. Если мать убитого придет в себя, позвоню.

Открыв дверцу и ступив ногой на асфальт, Феликс обернулся:

– Забыл сказать, в понедельник у Насти экзамен, я поеду с ней, у тебя буду только после сдачи.

– Экзамен? Какой, где?

– В ГИБДД. На права. Я разве не говорил? Ребенок появится, его нужно будет возить то к врачу, то еще куда, а я не всегда смогу это делать. Поэтому сдал Настю на обучение. Экзамены принимал лично каждую неделю, чтоб от зубов… Вождению учили мы с инструктором, она у меня выучила устройство автомобиля от и до, я знаю хуже. Гоняли ее, как Тузика по арене. А как иначе? Я же не папик, которому все равно, что будет с его пассией, если та в аварию попадет, – другая быстро заменит. А мне нужна уверенность, что Настя отличный водитель, поэтому сдавать будет на общих основаниях, без договорняка.

– Разумно. А когда экзамен?

– В десять утра. Сначала теория, потом вождение. Пока.

Феликс взбежал на этаж, перешагивая через три ступеньки, открыл дверь своим ключом, вошел на цыпочках, полагая, что Настя спит. Он лишь тихонько заглянул в спальню и отправился в ванную, там стащил с себя всю одежду и, сунув ее в стиральную машину, встал под душ. Стыдно признаться даже самому себе, но кровища, труп, разгром… ощущение, будто все это остается на одежде. Феликс брезглив, поэтому первое, что делает после места преступления – бежит в ванную. При этом в другой сфере он себя не мыслит, мало того, не хочет даже гипотетически изменить профессии – вот такой парадокс.

Запахивая халат, сшитый Настей, улыбнулся: она глупых трат не делает – только на то, что не сможет смастерить собственными руками, а шьет гениально. И что интересно: когда жил один, денег ему не хватало, сейчас их двое, Настя не работает, а денег не только хватает, еще и остаются – уметь надо! После ванной настало время заглянуть на кухню, а там Настя.

– Ты почему встала? Я разбудил?

– Нет, – сказала она, подставив ему щеку. – Просто почувствовала: ты здесь, вот и проснулась. Ты же голодный, не спал всю ночь… Садись.

Он чмокнул ее в щеку, потом обнял со спины, спросив:

– Что у нас на завтрак?

– Всего полно. Ты поспать успеешь? Или поешь и побежишь?

– До понедельника никуда не побегу.

– Да ну! – Настя повернулась к нему лицом, обняла за шею. – Тогда… Мы же не успели отпраздновать, а холодильник забит, часть на балконе. Давай ребят позовем? А то мои труды пропадут, мы с тобой не съедим… Чему ты улыбаешься?

– Подумал, что ты скряга.

– Да, меня жаба душит выбрасывать столько продуктов.

– Тебе охота возиться? Не устала?

– Мне нравится, когда собираются все вместе.

– В таком случае… сначала я поем, потом лягу спать, а ты… зови. Но сейчас меня корми! Подожди, сначала…

Конечно, сначала поцелуй, как без него начинать новый день?

* * *

Тем временем Павел приехал не домой, где живет с мамой, а к Тамаре, дверь открыл своими ключами. Встретила его Грета, собака породы кокер-спаниель, черная, как уголек, и деликатная, но иногда. Хозяйка спит, и Грета не посмела будить ее радостным лаем, Павла она принимала за своего и шла к нему подобострастно, опустив голову и виляя хвостом, с полки попутно стащила тапку, поднесла гостю. Он присел на корточки, взял тапку, если не взять, Грета будет ходить за ним, пока не заберет, затем погладил ее по голове:

– Вот спасибо, умница. Гулять хочешь? Ну, пойдем.

Сняв со стены поводок, он выпустил собаку, вылетевшую пулей, и вышел за ней. К радости Греты, гулял долго, потому что думал. О чем? Обо всем. Пауза нужна – край. Когда в привычный ритм врывается непредвиденное обстоятельство, хотелось бы понять: что это, зачем и как быть. Говорят же, будто первая мысль, мелькнувшая в голове, – подсказка, как именно все будет, только она и верна, а первая мысль у Павла была далеко не позитивной. Не наметив тактической линии, он позвал Грету и поднялся на этаж.

В квартире пахло кофе, да и собака почуяла, что хозяйка уже на ногах, посему разлаялась, давая понять, что страшно голодна, просто умрет сию минуту. Из кухни показалась Тамара в длинном и легком халатике, причесанная и свежая.

– А я запаниковала, думаю, куда это моя Грета подевалась. Потом в окно смотрю, а там ты ходишь с задумчивым видом. Чай или завтрак?

– То и другое сразу, – снимая верхнюю одежду, ответил он.

Горячие бутерброды – любимая утренняя еда Павла плюс чай с лимоном, но ел он вяло.

– Ты какой-то угрюмый, – заметила Тамара. – Неудачно съездили?

– Убийство не может быть удачным, – промямлил он.

– Извини, я не так выразилась. А кого убили?

– Парня. Двадцать три года. С чего начинать, пока не знаю, да дело не в этом. Феликс скоро получит диплом, ему обещали должность следователя, одна штатная единица была, для него держали. Вдруг в разгар работы приезжает дама и объявляет, что ей отдали эту должность и приставили к нам набираться опыта.

– А почему ее взяли? Она как специалист лучше?

– Ноль, абсолютный ноль во всем. К следствию имеет отношение, как повар к космонавтике, хотя по сути… По сути она санитарка с высшим образованием, но значилась судмедэкспертом, как раз как эксперт – никакая. В расследовании убийств вскрытие трупа играет значимую роль, часто именно эксперт наталкивает на правильный выбор версии, но при условии, что работает профессионал. Видишь, мы даже в разных учебных заведениях учились, но она смело лезет лабутенами в следствие.

– Она носит такую ужасную обувь?

– Нет, это я так… Мне же не приходит в голову занять ее место в морге, а она запросто решила, будто способна без специфических знаний, образования и навыков переступить через Феликса. Он очень расстроен, очень. В общем, на нас свалилась злющая, мстительная, неумная баба с завышенной самооценкой.

Тамара никогда не слышала, чтобы он отозвался в резком тоне о человеке, Павел деликатен, также впервые видела его несколько… ей даже сложно подобрать точное слово его состояния, он ведь сдержанный. И все же взбешен. В рамках держится, но взбешен. Долг женщины успокоить своего мужчину, однако жизнь научила ее произносить слова, предварительно обдумав, ибо не всегда люди нуждаются в болтовне, иногда достаточно их выслушать. И она выдержала паузу, заполнив ее, подливая чаю в чашку Терехова, а себе кофе, только после решилась:

– Павлик, я наделала очень много ошибок, не мне советы раздавать, только… Только знаешь, рано или поздно ситуации разрешаются, все становится на места, это я не раз видела вокруг, да и на собственном опыте успела проверить. Правда, нет гарантии, что станет лучше, несмотря на многие плюсы, ведь травмы даром не проходят, особенно моральные. Надо научиться ждать. Да, ждать, когда ничего не можешь изменить.

– Слабое утешение. И бесполезное в нашем случае.

– Да хотя бы банальное чувство удовлетворения появится, что справедливость, пусть запоздало, но восторжествовала. Тоже немало, м?

Глядя в упор на нее, Павел думал о своем, хотя в голове попутно откладывал все, что она говорила, – привычка такая. А думал о том, что Тамара тоже терпеливо ждет. Полгода у них отношения… нет, не роман… или не совсем роман, по его мнению, отношения сугубо взрослые. Что это значит? Есть постель, есть взаимопонимание, уважение – безусловно, но нет жестких обязательств. Видимо, Тамара терпеливо ждет от него справедливого поступка, притом никогда даже не намекала на нечто большее, только вот сегодня ее слова прозвучали со вторым планом, они похожи на далекий намек. А Павла все устраивает, менять что-либо он не готов, да и хочет ли – большой вопрос, в конце концов, оба прошли свой брачный путь (неудачный), зачем снова наступать на грабли? Его заботил сейчас только климат на работе:

– Чувствую, с Ольгой у нас будут одни проблемы. Разговаривала с нами, будто мы поступили к ней в секретари, а довольная была… как пьяный таракан.

Тамара не удержалась, прыснула:

– А тараканы бывают пьяными?

– Думаю, бывают… – задумавшись, но явно не о тараканах, с серьезной миной произнес он. – Не знаю. Ничего не знаю…

Он и правда не знал, с чего начинать новое дело, нет ни одной зацепки, чтобы оттолкнуться и раскручивать историю убитого молодого парня, а тут еще и вредоносная Оля…

Бела торопилась добраться домой.

Но как же тяжело с тремя сумками, набитыми деревенскими припасами, да по скользким дорожкам, да поздним вечером, точнее, практически ночью – большинство уже пятый сон видит. И никого на улице. Город словно вымер. Тишина… Пустота… Скрип-скрип… поскрипывает под сапогами снег. Бела не робкого десятка, сто килограммов красоты при росте метр семьдесят три – пусть насильники боятся, но она же женщина, страх неожиданности знаком и ей. Нет, ну, правда, вдруг невесть откуда появится нечто злобное и напугает до смерти, главное, первый момент не пропустить, тогда она… ого-го! От назойливых мыслей Бела прибавляла шаг, озираясь по сторонам, вот и думай, что лучше: когда народу полно и всякая мелочь путается под ногами, или безлюдье?

А виноват рейсовый автобус: застряли почти на три часа посреди степи и – хоть плачь. Перемерзли, пока водитель починил колымагу, не преминула Бела помянуть его недобрым словом вслух:

– Козел! Кто выезжает на испорченном транспорте? Людей, сволочь, везешь, а не кирпичи…

Уже в городе в теплой маршрутке Белу еще трясло от холода, согрелась только спеша к дому, даже взмокла, потому что наконец тело отошло от холода. Она остановилась у фонаря, поставила у ног сумки, решив передохнуть, ведь и подустала, и запыхалась. Осталось совсем немного: пройти сквер по прямой и широкой дороге, кстати, он хорошо освещен, просто сияет весь, за ним рукой подать до многоэтажек. Бела ослабила ажурный белый шарф, которым покрыла сверху голову вместе с норковой шапкой, немного освободила шею, убрала волосы, выбившиеся из-под шапки, чуточку отдышалась и двинула дальше.

Она благополучно прошла сквер, осталось шагов двадцать до границы, тут-то и случилась неожиданность, которой боялась. Сначала Бела услышала помимо своих шагов – чужие. Естественно, оглянулась. Рот Белы открылся сам собой, но она не закричала, не до того, а удивилась, правда, это мягко сказано. Мужчина (по фигуре поняла, что мужик) был уже близко и замахивался. Сумки! Грабитель! Эти мысли мелькнули в голове, а дальше… все случилось с молниеносной скоростью.

Бандит промахнулся. Потому что Бела не ворона, жизнь у нее одна и бесценная, к тому же по голове неизвестно чем получить совсем не хотелось – это, надо полагать, больно. Выпустив из рук сумки (звякнули банки, кажется, разбились), она немного присела и эдак в сторону корпусом… Удар длинной штуковины (в темноте не разглядела, что конкретно было в его руках) пришелся аккурат на бок шапки и соскользнул на плечо. Шапка качественная, с толстой стеганой подкладкой, шуба мутоновая и воротник тоже, боль была, но это некритично. А мужик, сволочь, ждал, когда она рухнет к его ногам. И вот тут Бела выпрямилась…

Он попытался замахнуться, но она недаром занималась спортом в свое время, правда, ее ответный удар ногой к тому виду спорта не относился, удар ближе к карате или чему-то в том же роде, честно говоря, она понятия не имела. Просто врезала с воплем каратиста. Мужчина летел… как снаряд из пушки, столкнулся со скамейкой, совершил кульбит и хлопнулся на спину. А на дворе зима, скользко, он и заскользил в лежачем положении дальше. Тем временем Бела подхватила сумки и побежала домой, балансируя на отшлифованных местах и едва не падая. Оглядывалась, конечно, но придурок за ней не гнался.

В лифте Бела расстегнула шубу и, находясь в безопасности, рассмеялась, вспомнив, как кувыркался налетчик. Заныло плечо. Но это ерунда, она хохотала, радуясь, что легко отделалась. В квартиру вошла тихонько, сняла шубу, сапоги и потащила сумки на кухню, их следовало разобрать.

– Вот гаденыш… – расстроилась Бела, доставая осколки пол-литровой банки, в которой еще недавно было малиновое варенье. – Откуда он свалился?

– С кем ты разговариваешь?

Она оглянулась, и губы ее расплылись в улыбке, глазки засияли, словно в них вселились солнечные лучи, только так Бела встречает любимого (без иронии любимого) мужа. Неважно, что Федя невзрачный, рядом с ней, купчихой, как прозвали Белу на работе, конечно, за мощную красоту, не иначе, он тушевался, становился незаметным. В пижаме еще как-то смотрится, потому что она велика, а в одежде худенький, скромный, некрасивый, да разве это главное? Обоим по тридцать пять, оба уже научены: нет ничего важней понимания и уважения, на которых держится она – да, да, большая и светлая любовь.

– Ого! – проговорил Федор, идя к ней. – Это все ты сама тащила? Эй… А почему так долго?

– Ой, – махнула она рукой, чмокнула его в небритую щеку и рассмеялась без причин, наверное, от счастья. – Автобус сломался, застряли на три часа.

– А позвонить?

– Угу, как? Связи не было, по бокам лесопосадка, а за ней степи-пашни.

Федор приподнял одну из сумок и рассердился:

– А когда приехала? Я бы встретил, помог… Нет, зачем столько тащить на себе, у нас что, денег нет, чтобы купить?

– В супермаркетах? Пф! Смотри: курочка, уточка, кролик… Свежак! Это мамочка с дедом вырастили, разве сравнить с просроченной дохлятиной из супермаркета?

– Да бросай возиться, пошли спать. Поздно уже, а завтра на работу обоим. Иди, я отнесу все на балкон.

– И то правда, устала как собака, – согласилась Бела.

Только утром в ванной, глядя в зеркало, она обнаружила огромный синяк на всю шею с левой стороны, градиентом спускающийся на плечо. Сзади присвистнул Федор:

– Фью! Откуда украшение?

– Вчера на выходе из сквера напал один козел… Ограбить надумал. Меня – ха! Это от палки его синяк… странно, я почти не почувствовала удара. Нет, ты не думай, от меня этому гаду тоже досталось. Я ему врезала с ноги, и он в сквере восемь лавочек посчитал.

Осторожно дотронувшись пальцами до кровоподтека, Федор с сочувствием поинтересовался:

– Болит?

– Немного, когда резко рукой пошевелю, а так… ерунда, пройдет. Ой! Я же не одета! Иди, завтрак готов, ешь. Я сначала оденусь.

– Надо бодяги купить в аптеке, – озаботился Федя. – Поделаем примочки, пройдет быстро, мне мама так синяки лечила. Я забегу в аптеку, сам куплю.

Ах, как она это ценит – заботу, как благодарна и как счастлива.