Глава 3 Мечты,мечты!Где ваша сладость?

В престижной части Курортного района, автомобиль свернул с трассы на боковую дорогу.

Не прошло и минуты, как впереди показался красно-белый шлагбаум, у которого дежурили два добрых молодца.

При виде нашей тачки они так лихо подняли полосатую перекладину, что моему водителю даже не пришлось притормаживать.

«Мерс» свернул в зеленую улочку и через полсотни метров вкатил через автоматически открывшиеся ворота в просторный двор, в глубине которого, в окружении сосен, высился миниатюрный дворец в средиземноморском стиле со спутниковой антенной на одной из башенок.

Что ж, совсем неплохо устроился этот самый Надыбин.

Тут на мраморное крыльцо из дворца вышел высокий, крепко сбитый мужчина в кожаных шортах и облегающей тенниске кремового цвета. Его хорошо развитые мышцы рук и ног покрывала буйная растительность. В волнистой шевелюре кое-где серебрилась ранняя седина. Отросшие и торчавшие во все стороны волосы на висках, как и полные щеки, которых бритва не касалась, похоже, уже дней пять, говорили о том, что данный субъект не склонен к нарциссизму, и что рядом с ним нет женщины, способной побудить его чаще всматриваться в зеркало.

Застыв со скрещенными руками у края верхней ступени, он сопровождал каждый мой шаг почти гипнотическим взглядом.

И лишь после того, как я взошел на предпоследнюю ступеньку, он разъял руки и протянул мне правую ладонь:

– Рад приветствовать вас, Нил Иванович, в своей обители! Полагаю, вы не сильно взъелись на меня за мою бесцеремонность? Извините уж, что пришлось действовать методами натиска и напора, которые, поверьте, я и сам не всегда одобряю. Но вы мне нужны, очень нужны, притом срочно! – и он сжал мою ладонь до хруста.

– Послушайте, раз уж я здесь, то давайте перейдем к сути дела.

– Стало быть, с церемониями покончено, – усмехнулся он, демонстрируя крепкие зубы.

– Кто вам рассказал о моих привычках?

– Да не гоните вы лошадей! Я посвящу вас во все свои тайны, но не в один присест, а постепенно.

Расслабьтесь. Будьте как дома. Мы здесь одни. Я даже садовника отпустил, чтобы нам никто не мешал. Сейчас, пожалуй, и водителя отпущу на час-полтора…

Я понял, что чем скорее приму правила игры этого оригинала, тем быстрее получу интересующие меня ответы.

Мы вошли в просторный зал с камином. Здесь можно было бы играть в футбол, по крайней мере, типа «парагвай», если бы не добротный дубовый стол на пару десятков персон. Вдоль стен на высоких колоннах-постаментах стояло несколько мраморных и бронзовых скульптур античных богов и героев вперемежку с бюстами научных деятелей нашей эпохи.

На видном месте висел большой портрет, изображавший некоего господина в тройке, с галстуком-бабочкой в горошек, в круглых старомодных очках, лысоватого и гладко выбритого, с ухоженными усами.

Очень знакомое лицо…

При всей моей скверной памяти на имена и цифры, я почти фотографически запоминал характерные лица, и живо мог вспомнить иные человеческие черты, выхваченные мною из толпы случайным взглядом.

У господина на портрете было очень характерное лицо.

– Это Генрих Шлиман, человек, доказавший подлинность гомеровских эпосов, – разрешил мои затруднения Надыбин.

Шлиман…

Ну, конечно же! Ведь не так давно я готовил «проходной» материал о петербургском периоде его жизни.

– Это мой кумир! – патетически воскликнул между тем Надыбин. – К фактам его биографии мы еще вернемся. А сейчас я предлагаю вам расположиться вот здесь, за журнальным столиком, и взбодриться чашечкой только что заваренного кофе.

Я плюхнулся в глубокое кресло и еще раз, уже с новой точки, обозрел этот роскошный каминный зал. Две двери вели из него, надо полагать, куда-то во внутренние покои особняка. А наверх, на нависающие над частью зала антресоли, соединенные, очевидно, с помещениями второго этажа, поднималась винтовая деревянная лесенка.

– Ваши родные в отъезде? – спросил я для полной ясности всей картины.

– Вообще-то, я живу один, – неохотно пояснил он и добавил: – Днем приходит горничная, а, попросту говоря, уборщица. Есть еще садовник, но он в дом практически не заходит. Водителя я только что отпустил. Кухарку вообще не держу. Еду обычно заказываю в ресторане соседнего мотеля, иногда готовлю сам. Но в принципе я неприхотлив по части быта.

– Ладно, – сказал я, сделав глоток кофе. – Так что там у вас?

– Позвольте мне начать всё же с Генриха Шлимана, – поерзал в своем кресле Надыбин. – Вы, господин Голубев, человек эрудированный и, наверняка, знаете, хотя бы в общих чертах, биографию этой замечательной личности. Еще мальчиком он услышал предание о Трое и решил, что обязательно найдет этот исчезнувший город, когда вырастет. Поначалу казалось, что мечта так и останется мечтой. Ведь Шлиман был беден, как церковная мышь.

– Вы нашли весьма точное сравнение, учитывая личность его папаши-пастора, – заметил я.

– Но как же мудро он распорядился своей жизнью! – благоговейно воскликнул Надыбин. – Другой на его месте выучился бы на археолога, а затем годами обивал бы чужие пороги, выпрашивая у денежных мешков деньги на экспедицию. Шлиман поступил иначе. Он сам сделался денежным мешком.

– Кстати говоря, дело было в Петербурге, – напомнил я. – И первая его жена, Екатерина Ивановна, тоже была петербурженкой, русской дворянкой. Но брак оказался неудачным, несмотря на рождение троих детей…

– К черту брак! – вдруг вспылил он. – Я говорю о творческом методе. До определенного возраста Шлиман успешно делал деньги и объездил весь мир. Он содержал всех своих многочисленных родственников, и при этом, заметьте, хранил верность своей детской мечте. Более того, активно готовиться к ее осуществлению. Изучил двадцать языков, в том числе древнегреческий, проштудировал курс археологии, выезжал на раскопки с научными экспедициями, чтобы освоить технику профессии, и вот, наконец, почувствовал, что созрел для подвига, да-да, я настаиваю именно на этом слове – подвиг! Заметьте, к этому времени он был достаточно богат и опытен, чтобы, повинуясь только своей воле, только зову души и сердца запустить механизм достижения истинной цели своей жизни. Ему исполнилось сорок шесть – возраст расцвета творческой личности.

– Что ж, дело ясное, – констатировал я, смакуя бодрящий напиток. – Ваша краткая лекция, пронизанная токами патетики, наводит меня на мысль, что вы горите желанием совершить некое открытие в духе вашего кумира.

– Да! – выпалил он. – Мне тоже сорок шесть лет. И я тоже не нуждаюсь в средствах. Правда, в отличие от Шлимана, я своих денег не зарабатывал, нет во мне предпринимательского таланта. Я просто получил наследство от своего отца. Не стану также утверждать, что мне с детства являлась в мечтах моя Троя. Но вот с некоторых пор мне страстно захотелось оставить после себя след, открыть для человечества какую-нибудь древнюю тайну.

Я метался, изучал материалы то по одной исторической загадке, то по другой, но с течением времени ясно осознавал: нет, не моё! Вот что еще крайне важно, – он как бы погрозил мне пальцем. – Меня не интересуют клады ни Черной, ни Синей, ни Рыжей Бороды. Я не собираюсь искать ни нацистское золото, ни так называемое золото партии, ни «кровавые алмазы» из древних индийских копий. Мне всегда хотелось найти нечто, имеющее отношение к духовным ценностям. Вот в чем проблема. И вдруг случилось чудо. Я обрел цель!

Некоторое время я молча смотрел на него.

– Чего уставился? – грубовато спросил он. – Думаешь, я сумасшедший?!

– Напротив, теперь я вижу, что вы человек, достойный всяческого уважения. Поэтому с моей стороны было бы некрасиво внушать вам ложные иллюзии. Я скажу вам правду: я не специалист по тимуридам. А ведь вы, как я догадываюсь, собираетесь искать библиотеку Улугбека, верно? Я всего лишь профессиональный журналист, работающий с историческим материалом и умеющий выстраивать на основе известных фактов парадоксальные гипотезы и версии. Моя статья про библиотеку Улугбека это тоже только гипотеза, чего я, собственно, и не скрывал. Но реальная тайна утеряна пять с половиной веков назад. Да, есть разные версии, но все они, все без исключения, туманны и субъективны. Ученые умывают руки. А я, как журналист и литератор, просто констатирую этот факт.

– Не гоните лошадей, приятель, – поморщился он. – Пейте лучше кофе. Я и не рассчитываю получить от вас какой-либо конкретной подсказки. Вы мне нужны совсем для другого дела. Что же касается местоположения спрятанной библиотеки Улугбека, то информация на этот счет, причем самая достоверная, окажется в моих руках в ближайшие дни. Это подлинный документ 15-го века, с личной печатью Мирзы, обнаруженный около семидесяти лет назад.

– Так-так-так, доктор! У меня сразу же появилось много вопросов. И первый из них такой: зачем я вам тогда нужен?

Глава 4 "Ценитель умственных творений исполинских…"

– Ладно, не буду ходить вокруг да около… – сказал Надыбин. – Дело в том, что я рассчитываю получить от реализации моей мечты определенные дивиденды. Речь идет, конечно же, не о распродаже старинных фолиантов. Я совершенно бескорыстно хочу вернуть их человечеству, а взамен получить немножечко славы. Той славы, которую имел при жизни Шлиман. Славы, благодаря которой он создал легенду из собственной жизни. Нет, мне столько и не нужно. Но пусть все знают, что это именно я, Надыбин Михаил Викторович, благодаря исключительно собственной инициативе и собственным средствам, разыскал библиотеку Улугбека. Короче, мне нужен штатный летописец, хроникер, литератор, который был бы постоянно рядом со мной и в художественной форме записал бы весь процесс поиска, понимаете? Так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. Шлиман писал сам. Но у меня, к сожалению, нет литературной жилки. Мне требуется специалист по этой части. Только и всего. Или вы считаете меня презренным честолюбцем?

– Минуточку, сейчас меня больше занимает другой вопрос: почему всё-таки именно я?

– Я прочитал ряд ваших очерков и понял, что вам тоже небезразлична эта тема. То есть, мы в некотором роде единомышленники. Это первое. Во-вторых, мне симпатичен ваш слог. Кроме того, я по разным каналам собрал сведения о вас, и оказалось, что вы тот самый человек, который идеально вписывается в мой замысел. Вы одиноки, то есть, как и я, не связаны семьей, вы физически здоровы и выносливы, вы умеете держать слово и хранить чужие тайны. Ну, а отдельные ваши недостатки, вроде склонности, скажем так, к созерцательности, сопровождаемой принятием горячительных напитков, всё же не мешают вам периодически браться за ум и энергично наверстывать упущенное.

– Вы мне льстите, – заметил я. – Но, вообще-то, хотелось бы узнать, из каких источников вы почерпнули всю эту удивительную информацию обо мне?

Он рассмеялся:

– Могу вам указать на один из этих источников. Это моя, так сказать, мачеха, Лариса Леонардовна Крутикова, которая считает себя профессиональной журналисткой.

– Вы сказали – Крутикова? Что-то не приходилось встречать эту фамилию на страницах нашей прессы.

– Когда-то она публиковала свои опусы под псевдонимом «Жемчужная», но, по-моему, давно уже не пишет. С тех самых пор, когда пришла брать интервью у моего тогда еще здравствовавшего родителя, после чего уже назавтра он сделал ей предложение, – с едва заметным оттенком осуждения произнес Надыбин. – Но связь с миром журналистики Лариса Леонардовна поддерживает по-прежнему. Я обязательно познакомлю вас с ней. В ближайшее время… – тут он рубанул воздух ладонью: – Ладно, в сторону мелочи быта! Я предлагаю вам прямо с сегодняшнего дня стать летописцем экспедиции. Вы будете получать достойную зарплату. Переезды, питание, гостиницы – за счет организации. Плюс премиальные.

– Звучит заманчиво, – я откинулся на спинку кресла. – Но хотелось бы уточнить, что конкретно будет вменено мне в обязанность?

– Вам поручается вести ежедневный дневник, фиксируя в нем не только всё наиболее важное, но также и второстепенное. Я обязуюсь не вмешиваться в вашу работу. Хотя, конечно, иной раз попрошу внести в дневник те или иные соображения. Но в целом вы будете обладать неограниченной свободой для творчества. Даже гонорар за грядущую книгу целиком ваш.

Что-то уж слишком он поверил, этот мятущийся баловень судьбы, что держит меня на коротком поводке.

– Благодарю за заботу о моем будущем. Я тронут. Почти до слез. Но если уж вы решили доверить мне столь ответственную роль, то давайте начнем первую главу с того, что вы поведаете мне всё-всё о той информации, которая позволит вам, как вы уверены, найти библиотеку. Вдруг ваш документ покажется мне сомнительным?

К моему удивлению, он покладисто кивнул:

– Сейчас я посвящу вас в эту историю. Полагаю, излишне напоминать, что на данном отрезке времени она не предназначена для посторонних ушей.

Он подошел к стене, где-то провел рукой, и портрет Шлимана вдруг повернулся ко мне ребром, открыв вид на дверцу сейфа, вмонтированного в стену.

Надыбин набрал комбинацию, открыл сейф и достал изнутри нечто, похожее на большой конверт темно-желтого цвета.

– Здесь лежит бумага, которой почти 570 лет! – в его голосе слышалось благоговение. – Но рассказать о ней мне хотелось бы в другой обстановке. Давайте перейдем в мой кабинет.

Глава 5 Из глубины веков

Надыбин распахнул одну из внутренних дверей, и мы оказались в небольшом коридорчике, в торце которого, за другой дверью, находился, как я вскоре смог убедиться, кабинет любителя древних артефактов.

Это было средних размеров помещение, всю дальнюю стену которого занимало широкое окно, выходившее в сад. По обе стороны окна топорщились собранные в складки плотные шторы.

Как и в гостиной, здесь тоже имелся камин, хотя и не такой внушительный.

Письменный стол, несмотря на свою солидность, также уступал габаритами тому, что стоял в гостиной.

Разумеется, наличествовал здесь и портрет Шлимана.

Радушным жестом хозяин указал мне на кожаное кресло.

Из него моему взору предстала противоположная стена, увешанная коллекционным оружием – саблями, кинжалами, дуэльными пистолетами, африканскими копьями и щитами… На фоне лезвий и стволов выделялась гетманская булава, набалдашник которой густо усеивали конические шипы.

В углу, где сходились оружейная стена и широкое окно, на постаменте стояла древнегреческая ваза, покрытая паутиной трещин, как бы выбегающих из круглого отверстия в ее серединной части.

– Что это за дырочка в вазе? – поинтересовался я.

– Это знак того, что судьба хранит меня для выполнения важной миссии, – не без доли напыщенности возвестил он. – Я стоял возле этой вазы, когда в меня со стороны сада выстрелил один нехороший человек. Он был профессионалом, но почему-то промахнулся. Юрий, мой двоюродный брат, уверен, что того ослепил блик солнца. Но я-то знаю, что это был перст судьбы.

Я перевел взгляд на письменный стол. С него скалился в ухмылке хрустальный череп весьма тонкой работы.

Надыбин пояснил:

– Это память о нереализованном проекте. У древних майя существовала легенда, согласно которой боги еще в незапамятные времена подарили людям тринадцать хрустальных черепов. Якобы с их помощью можно проникать в будущее. Одно время я всерьез увлекся этой версией, пока не понял: нет, не мое. А череп всего лишь искусная поделка. – Он кивнул мне: – Послушайте, может, вам неприятно соседство с этой штуковиной? Есть люди, которые испытывают неодолимый ужас при одном виде черепа, даже хрустального.

– Лично у меня сей предмет не вызывает внутреннего трепета. Что же касается неодолимого ужаса, то, признаюсь, я испытываю его перед ползающими тварями. По этой причине даже за грибами не хожу.

– А чего их бояться-то, наших змей? – пожал плечами Надыбин.

– Вот и мой знакомый Геннадий, профессиональный серпентолог, между прочим, говорит то же самое. Но доводы разума плохо помогают, когда речь заходит о загадках психики. Наши фобии, а они у каждого свои, гнездятся где-то на генном уровне. Расскажите лучше о содержимом конверта, который вы так бережно сжимаете в своих могучих руках.

– И вправду, давно пора переходить к делу, – спохватился Надыбин.

Из «конверта» он осторожно, как хрупкую драгоценность, извлек бумажный лист, исписанный каллиграфической восточной вязью, и протянул его мне.

Лист был очень плотным, мягким на ощупь с обратной стороны, оба верхних угла имели незначительные повреждения. Но нижняя часть листа была идеально ровной. Ярко-черные буквы казались такими свежими, словно их написали только вчера. На полях выделялось несколько круглых и овальных печатей. Буквы на оттисках почти выцвели, хотя их конфигурацию местами еще можно было различить.

– Перед вами ярлык – подлинный самаркандский документ 15-го века, – торжественным голосом возвестил Надыбин. – Это жалованная грамота, выданная Мирзой Улугбеком одному из его учеников. Написан ярлык на таджикском языке, которым Улугбек владел в совершенстве. Верхняя часть листа, к сожалению, испорчена. Сохранившийся текст мне перевели.

– И о чем же в нем идет речь?

– Текст начинается с так называемой инвокации – традиционной для всякого старинного восточного документа хвалы Аллаху. Далее торжественно провозглашаются имена Мирзы с цитатами из Корана и обращение к визирам и чиновникам финансового ведомства, в чьем ведении находилось налогообложение: «Да будет им ведомо…» Именно эта часть, наименее существенная для исследователя, пострадала сильнее всего. Ну, затем объясняются причины написания ярлыка: дескать, до сведения правителя дошло, что некто, вопреки законам, чинит неудобство его ученику. Далее указано на освобождение от налогов пожалованного лица и строгий приказ не ущемлять его близких и родственников. Еще ниже перечисляются конкретные налоги.

– Почему вы решили, что это документ именно 15-го века? – осведомился я. – Буквы уж слишком свежие.

– Послушайте, я же не давал повода считать себя самонадеянным ослом, – с некоторой обидой парировал он. – Эту рукопись я передал по отдельности трем экспертам, которые, изучив ее, независимо друг от друга пришли к схожим выводам. Они констатируют, что документ написан специальными черными чернилами на так называемой самаркандской «султанской» трехслойной бумаге кремового цвета и наклеен на полотно, как обычно поступали в старину с особо ценными документами для их лучшей сохранности.

– Ах, вот почему он такой странный на ощупь с оборотной стороны!