Цитаты из книги «Молот ведьм»

«Ведьмы могут возбуждать любовь мужчин до такой степени, что их не отвратить от этой пагубной страсти ни ударами, ни словами, что они чувствуют даже ненависть к своим законным жёнам и что они тёмной ночью по пустынным дорогам бегут иногда к своим возлюбленным».

Две тысячи лет назад, в небольших селениях, называвшихся тогда городами, люди жили, окруженные тишиной. Время двигалось спокойно и плавно, а не неслось непристойным галопом, комкая и без того некрасивый финал истории человечества. Каждое событие становилось историей, каждый рассказ, услышанный от странника или чужеземца – поводом для размышлений, будивших фантазию, разум и чувства. Тишина позволяла открыться настоящим чудесам окружающего мира и увидеть их в восходе и закате, в звездах, ночных холмах, в течении рек и в молчаливых озерах. Слово могло стать Плотью. Новость – Благой Вестью. В дом юной девы мог войти Ангел, чтобы приветствовать ее словами «Радуйся, благодатная! Господь с тобою!». Как бы выглядела сейчас новость о приходе в мир Спасителя? Короткий репортаж в новостном блоке после политических и экономических известий; четвертая строчка в подборке на поисковом сайте; обновление в ленте Социальной сети ранним утром: «В городе Назарет ангел, явившийся в дом местного плотника, сообщил его юной жене о скором рождении Мессии». Сто «лайков», десять «репостов», листаем дальше.

Никто не останавливается, чтобы подумать – все бегут. У всех мало времени, потому что вокруг очень много информации, которую хочется употребить, и не потому, что она нужна, а просто так, ради развлечения. Все превратились в полуночников, вялых, бледных, с красными глазами, дружно ноющих о хроническом недосыпании, поглощенных информационным чревоугодием. Очень много шума, очень мало смысла. Ничего достоверного, ничего ценного, фальшивые цитаты, искаженные факты, глупые шутки, игра на эмоциях. Одно бесконечное ток-шоу, из тех, что популярны на телевидении: все кричат одновременно, разобрать слова нет никакой возможности, кто прав, кто нет, не понять, и любая попытка донести истину обречена на провал – нужно или так же орать, надрывая глотку, либо молчать, но уже без всякой надежды быть кем-то услышанным.

Иногда, обычно перед тем, как наступает пора уходить, ей кажется, что сейчас откроется дверь, и вместе с дуновением холода сюда войдет Гронский, в черном костюме, пальто, в белой рубашке, по обыкновению бледный, небритый, высокий и прямой, как палка. Он сядет рядом, закурит, возьмет себе виски и снова позовет за собой, туда, за порог, который она переступила когда-то. В такие минуты Алина с радостью согласилась бы снова терпеть его раздражающую манеру общаться, привычку скрывать и недоговаривать, высокомерие и категоричность, была готова простить ему то, что он показал ей другую, яркую и насыщенную жизнь, а потом пропал, оставив ее здесь, в омуте остановившегося времени. Конечно, она знала, что он не придет и не позовет, но думать об этом было и больно, и приятно одновременно, словно сами мысли позволяли ей сохранить связь с теми шестью неделями, изменившими все.

Проповедовать истину не значит ее исповедовать.

Сейчас весь мир похож на размалеванную для Хэллоуина шлюху.

иногда за категоричностью указаний скрывается паника и полнейшая растерянность, граничащая с чувством обреченности. Можно сколько угодно ставить цели, но при этом не иметь даже приблизительного понятия, как твои люди будут их достигать.

А если я еще добавлю, что во всех их бедах виноваты не они, а какие-нибудь абстрактные «жулики и воры», то меня на руках носить будут, потому что я переложу ответственность за плоды их собственной неспособности что-либо сделать на других. Правда вообще не имеет никакого значения. Важно только, нравится то, что я говорю, или нет; нравлюсь я людям, или нет, и если да – то они будут слушать, покупать и делать, как я им скажу.

Если допустить реальность существования дьявола, то придется признать, что по убеждениям и образу действий он был бы настоящий гуманист и либерал, проповедующий свободу как вседозволенность, гордыню и ненависть к Церкви.

просто некуда идти и не хочется возвращаться в то место, которое, за неимением более точного слова, называется домом