— Давай иди ешь, потом поговорим. Тебе лететь завтра. Надо поесть.

— Мам… можно мне никуда не лететь? — наконец, спросила Иванка. — Зачем? И куда? Я не хочу…

Агния повернулась непонимающе и спросила:

— Это что за разговоры? С чего?

— Мам, мне страшно лететь!.. И вообще, и туда!.. Куда ты меня отправляешь? И зачем? — надеясь найти поддержку, повторяла Иванка и начала выливать все накопившиеся мысли.

— Я всякое смотрела про эту Праводолию… Скажи, почему ты так? Я не понимаю. Давай я здесь останусь на улице — здесь я хоть что-то знаю… Пожалуйста, можно мне не лететь?.. Давай отменим, а? Мам, пожалуйста! Я прям реально не хочу… Давай я лучше учиться буду летом?

По лицу матери и её первому молчанию Иванка поняла, что затея, как и много раз прежде, не удалась: её не услышали.

— Значит, так. Ты едешь. Всё. Точка, конец предложения. И слышать не желаю твоё нытьё. Ты с детства такая. Пора взрослеть. Билеты оплачены, у нас с твоей тётей договорённость. Думаешь, мне хочется, чтобы ты в эту дыру летела? Как по мне, лучше бы ты здесь оставалась. Аля мне уже второй год мозг проедает, чтобы ты к ним приехала. Ты не знаешь свою тётю: с ней быстрее согласиться, чем сопротивляться. Я согласилась, чтобы ты больше туда никогда больше не захотела приезжать: съездишь один раз, потерпишь, вернёшься, и я смогу ей отказывать, говорить, что тебе страшно.

— Так скажи сейчас! Мне уже страшно! — Иванка сильно сжала свой локоть другой рукой.

Отвечая Иванке, её мать смотрела куда-то в сторону, в окно.

— Я пробовала.

— Но я её даже не знаю! И страну их не знаю! Ничего не знаю! — обиженно ответила Иванка.

— Знаешь ты их, просто не помнишь. Аля с Ефимом, твоим двоюродным братом, приезжала сюда, когда ты совсем маленькая была. Просто ты нелюдимая стала. Нелюдимая и капризная. И вообще, что ты пристала? Съездишь, посмотришь, как люди живут — не помрёшь. Я в твоём возрасте даже в другом городе не была, а здесь в другую страну поездка… С Алей ты не пропадёшь… Всё. Мне с тобой ещё завтра ехать в аэропорт, еле с работы отпросилась — придётся в единственный выходной отработать. Надо спать раньше лечь. И ты ещё начинаешь. Ваня, иди есть, пока я не разозлилась. Твоя поездка не обсуждается. Всё.

Давясь подступающими слезами, чтобы ещё больше не провоцировать мать, Иванка отвернулась обидой и ушла в ванну, где начала сильно умываться и тихо-тихо выпускать чувства. Кое-как сбила холодной водой непонимание и ушла в уже пустую кухню. Поела немного и вернулась спать.

«Если уж и ехать, то поскорее! Всё надоело! Пусть потом горюет, а я отмучаюсь!» — горело в мыслях.

— Ваня, допоздна не спи. Лучше встань и соберись нормально. Я чемодан тебе подготовила, он в коридоре. Пересмотри вещи, возьми в рюкзак то, что ещё нужно — чемодана рядом не будет. Подумай хорошо, что будешь брать: у них, может, не получится купить — не забывай. Всё, я на работу. Приеду в одиннадцать. Соберись к этому времени, чтобы мы на такси сразу поехали… Ваня, прошу: пожалуйста, не проспи и сделай нормально. И за кошкой убери, мне некогда — это твоя ответственность, в конце концов.

Всё слышала Иванка и ничего не отвечала, а Агнии этого не требовалось — она ушла, отдав приказ, и ожидала почти полного исполнения. Иванка закрыла обиженные глаза, что тихо плакали вчера, и открыла через пару часов. С испугом посмотрела на время, от чего Чама рядом занервничала и прыгнула несколько раз по кровати. На часах было девять. Оставалось ещё пара часов. Вставать не хотелось, уезжать не хотелось — остановиться, лежать. Ещё и подкатил страх от сознания.

— Ладно, Чама. Буду я собираться… туда… Да и жарко с тобой лежать, ты пушистая — зимой с тобой хорошо, а не летом. Вот всё, уезжаю. Не увидишь меня больше! Маме я не нужна, она отдаёт злодеям — туда! Вот так и кончилась моя детская жизнь. А тебе хорошо: кошек не трогают, не отправят. Да и у вас девять жизней. Вот бы я стала кошкой… Лежала как ты, облизывалась, еду воровала, — Иванка слегка усмехнулась в тоске. — Давай, Чама, ты за меня отдашь одну свою? Или тебе жалко ради хозяйки и подружки отдать одну из девяти? У тебя восемь останется! Это у меня одна — и та маленькая!

Глупой утренней мордочкой смотрела Чама в ответ, лениво хлопала хвостом.

— Так вы все со мной! — от наигранной обиды Иванка встала, чуть не накрыв Чаму одеялом с головой, и ушла готовиться.

Никогда Иванка не была в поездках. Даже когда в школе организовывали экскурсии, мама не давала на них деньги и девочка, вместе с ещё одной такой же бедняжкой, оставалась вне взросления и познания окружающего мира. В кино много раз видела аэропорты, перелёты, путешествия, океаны, моря, острова, разные леса и живность, а сама дальше десятка кварталов одного города не была. Даже думать об этом уже казалось страшным, а чтобы ехать… Тянул к действию только страх маминой злости за неповиновение.

За полчаса кое-как собралась, оделась. Ещё десять минут ела. К чемодану подходить совсем не хотелось, чтобы он не заразил её поездкой — может, он вообще так исчезнет. Улеглась на мамин диван, полежала, полистала в телефоне ленту, через четверть часа встала и начала осматривать вещи. Сначала нерешительно, осторожно, а потом как-то небрежно и вообще для скорейшего освобождения. Ничего не понимая, перерыла аккуратно сложенные вещи: Иванка не знала, что ей нужно, а потому не могла проверить и только делала вид.

«Будь что будет. Пусть они там за меня думают, раз заставили ехать!»

Неожиданно оказалось: больше получаса — не так уж и мало времени. Оно тянулось, будто смеясь над детским ожиданием: неторопливо и иногда будто останавливалось злым умыслом. От напряжения хотелось поехать самой в этот аэропорт и улететь поскорее. Да только самолёт не будет торопиться, как и другие пассажиры — придётся там ждать. Иванка решила ждать дома и занялась этим со всем упорством.

Приехав на такси, мама властно проверила, что могла. Как всегда была недовольна и торопилась, как в последний раз жила. Иванка боялась и тянула время, где только возможно. Хотелось задержаться как-нибудь, а там, может, опоздают, самолёт улетит и всё.

Не получилось.

В первый раз девочка оказалась за городом. Точнее, она ехала по городу, увидела знак конца города, а он продолжался улицей дальше за другим знаком. Потом был ещё один. Только за ним, в небольшом поле, просторы которого Иванка видела лишь картинками, стояло огромное здание аэропорта. Издали показывалась лишь часть комплекса, и по мере приближения становилось видно ещё меньше из-за заборов. Пока ехали, Иванка успела увидеть несколько самолётов и реальность предстоящего полёта ещё раз ударила волнением в живот.

— Мам, мне точно нельзя остаться? — без надежды спросила Иванка.

Мать Иванки не ответила. Она смотрела всё время в телефон, писала, злилась иногда, разговаривала.

«Наверное, работает. Даже здесь», — с грустью думала Иванка. Подобное отношение угнетало предстоящую поездку. Делать было нечего, пришлось терпеть и ждать конца мучений.

В аэропорту люди суетились делами. Ходили с чемоданами, катили их, несли — по-всякому передвигали в пространстве. Где-то ругались, у стоек выпивали за большие деньги. Сдали багаж — Иванка с интересом смотрела, как он уезжает на ленте куда-то в брюхо аэропорта.

Досмотр был самым волнительным. Иванке пришлось разуться, всё снять — она каждую секунду думала об ошибке, и что сейчас-то отведут куда-нибудь, а там! Всё оказалось в порядке. Прошли процедуры и оказались в зоне посадки. Перед полицейским мама развернула Иванку и рассказала:

— Сейчас тебя отведут на опрос. Не шути там. Говори как есть: едешь к родственникам, просто погостить. У тебя проверят телефон. Потом отведут на посадку. Подскажите, вы же после опроса приведёте мою дочь на посадку? Мне надо идти, я не могу ждать здесь.

— Конечно, мэм, — ответил темнокожий мужчина. Его спокойствие расположило Иванку немного, да и думать не приходилось.

— Всё, я пошла, — сухо ответила мама Иванки и ушла.

Опрос оказался более давящим, чем представлялось: толстый рыжий мужчина средних лет, с густыми усами, нервно спрашивал Иванку, по нескольку раз задавал одни и те же вопросы, вообще говорил о своём:

— Праводолия не то место, чтобы ездить за семьёй! Они там животные все! И в грязи живут! Ты, девочка, если грязь принесёшь их, тебе мало не покажется — так и знай. Держи в голове это! Они хотят уничтожить нашу страну, наш быт и суть — всех людей сделать одинаковыми! Бред и чушь! Это против природы! И господь их покарает — помяни моё слово, — мужчина ещё много всякого говорил, что девочку пугало злыми эмоциями и неприятными выражениями.

Морально истерзав молодое создание, мужчина внутри нарадовался своей власти и отпустил. Тот же самый темнокожий мужчина провёл девочку на посадку.

— Первый раз летите? — спросил полицейский.

— Да… — ответила Иванка, помня своё расположение к нему и надеясь на это.

— Страшно, должно быть. И мама у вас… строгая. Не бойтесь. Миллионы людей летают, и всё хорошо. У вас ещё хорошая жизнь впереди. Ни о чём плохом думать не надо. Вот… извините, вы последний на посадку? Нет-нет, всё у вас в порядке, я сопровождаю эту девочку. До Праводолии, да? Хорошо, эта девочка будет за вами. Хорошего вам полёта, — и ушёл суетой службы.

Встав в очередь, Иванка смотрела на всё и думала со страхом о полёте. Вспомнились неясные обрывки фильмов и сериалов с крушениями и другими человеческими несчастьями. Медленно организм очереди двигался, момент посадки становился всё ближе. Иванка не знала, что ей делать. Не хватало близкого рядом, чтобы объяснил и помог. В очереди дальше кто-то ругался.

«Хоть бы я прошла без приключений», — думала Иванка, постепенно двигаясь вперёд.

Манящие витрины магазинов огорчались девочке, с непонимающей дикостью смотревшую на них. Иванка не знала «зачем» это здесь и хотела поскорее кончить муку — чужая для потребления. Не хотела девочка покупать в них всякие напитки, статусные вещи, редкие сладости и другое не особо нужное. Ей хотелось другого: убежать простушкой, спрятаться куда-нибудь.

В прошлом году одноклассница предъявила Иванке:

«Таких, как ты, не любят. Нужно выделяться и всем показываться. А ты глупая. Не покупают только бедные!»

Долго над Иванкой смеялись после этого. Так оно и вошло в сознание волнением. Яркие витрины будили из памяти неприятные образы и пугали.

Уже в самолёте Иванка как-то пришла сознанием, что вот она, сидит, и скоро жизнь изменится. Не хотела этого и мирилась, как могла. Одной из последних в салон зашла взрослая женщина. Прошла небыстро, положила вещи над Иванкой и села рядом. Что-то в женщине показалось Иванке не таким уж и спокойным — не как у многих вокруг.

Так оно и оказалось. Когда рассказывали правила, женщина помогла Иванке:

— Смотри внимательнее. Она показывает безопасность. Вот над нами выпадут маски — надевай себе, думай только об этом. Остальное не трогай — справятся. И я справлюсь. О себе волнуйся — без этого другим не поможешь. Поняла? Не перепутай. Ты не волнуйся — я уже много раз летала. За полжизни ничего не случалось. Мы это так, для профилактики, а не испуга. Ремень только лучше сейчас застегни. Ты маленькая, не помешает. Долетишь живёхенькая. А чего ты одна летишь? Без родителей? Как они тебя отпустили-то такую невыросшую?

Не зная, что ответить, Иванка подумала и ответила детской мыслью:

— Вот так… У меня из родителей только мама… Она работает.

— Понятно. Это в Вилии часто… Жаль. Зачем она тебя в Праводолию отправляет, если не секрет?

— У нас родственники там. Просили приехать, повидаться… — женщина ничего не отвечала на это и смотрела улыбкой, будто ждала полный ответ. Немного подумав, Иванка добавила. — Правда, мне кажется, что никто не встретит. Я их даже не знаю.

Женщина улыбнулась сразу, как родная:

— Встретят, не бойся. Иначе это не праводольцы. Хорошая причина приехать — это я сглупила вопросом, очевидно. Ценим мы людей… А тебе страшно сейчас, думаю. И сейчас, и вообще, по жизни… Да, это ничего. О нас много… всякого. Сейчас не думай глупостей. В Праводолии хорошие люди, сердечные — ты быстро поймёшь и полюбишь. Поверь мне.

Чтобы как-то отплатить за внимание и помощь, Иванка решила интересоваться:

— А вы почему летите?

— Я домой возвращаюсь после командировки. По трудовому обмену. Ездила перенимать и делиться опытом по строительству поездов, железных дорог. Я праводолка, коренная. Ты, главное, не бойся. О моей стране много говорят плохого, что там бедность и всякое несчастье. Это всё перевод внимания от своих проблем… Не хотят, чтобы люди думали свою жизнь, как её улучшить — показывают, мол, «а у них вон как». И так нагло врут, что верят, — женщина улыбнулась. Она без сомнения взяла и слегка погладила девочку по руке: — Так что, всё теперь у тебя будет хорошо.

Женщина ещё много говорила. Иванка слушала это странным чувством. Потом начали взлетать. Необычное чувство механического движения подхватило девочку силой тысяч лошадей, потянуло вперёд — помчались быстро-быстро, будто бы и взлетать уже не нужно. Затем надавило всей силой и приподняло, будто новогоднюю игрушку на ёлку, в самое далёкое голубое небо. Что-то случилось с ушами и начало давить голову.

— Открывай рот и держи так, — посоветовала женщина, держа открытым рот в удивлённом виде.

«Не может взрослый человек глупости советовать, тем более такой», — подумала Иванка и, нехотя, последовала примеру.

— Ты маленькая и голова ещё не выросла. Давление при взлёте меняется. Это ничего, если рот держать открытым. Скоро взлетим совсем, можно будет закрыть. Если голова заболит, открывай и разминай уши — давление уйдёт.

Вдавливающая механическая сила не отпускала Иванку чем-то уже приятным.

Последовав совету, Иванка отпустила давление и облегчилась. Успокоилась как-то.

Женщина рассказывала о своей жизни, что делала в Вилии, и другое разное для детского досуга. Иванка слушала это спокойно. Через иллюминатор медленно уходили за край дома, улицы, озёра, реки и земля. Всё казалось сном.

Незаметно для себя Иванка уснула от усталости и впечатлений. Может быть, бессознательно девочка чувствовала, что глупо столько волноваться, а силы ей ещё пригодятся: лететь много скучных часов.

Глядя на уставшую девочку, женщина сняла с себя лёгкую тёмную кофточку и укрыла бедное растущее сознание, как собственное.