Поела что-то из холодильника, покормила Чаму и улеглась на кровать в углу. Квартирка небольшая: Иванка в единственной большой комнате жила вместе с мамой. Их кровати стояли по разным сторонам и отделялись в пространстве двумя столами и шкафом: один стол для Иванки, второй для мамы. Небольшая кухонька, туалет, душ — вот и вся квартира. У тех, кому повезло, была отдельная большая комната, и вообще свой дом. Иванка с мамой жили всегда на съёмной, как и половина жителей Вилии — странной удачей выглядело владение. Может, даже и не удачей, а правом рождения. На рекламных щитах, тут и там, рекламировалось жильё с радужным представлением, а даже будучи маленькой, Иванка уже знала, что никогда не сможет его купить и только огорчалась картинкам с радостными лицами, большой дружной семьёй и собакой — это не для неё, и не таких, как она. Картинки хорошей жизни преследовали повсюду и пришлось учиться этого не видеть, чтобы не грустить.

Провела до вечера всё время в телефоне, смотря ролики, играя в игры — так можно было не думать о себе, будущем, и вообще хоть чём-то из жизни. Чама улеглась в ноги и принялась усердно спать на радость девочке: хоть какое-то утешительное внимание к подрастающему существу. Из всей окружающей жизни, что Иванка знала, только Чаму могла назвать близкой себе и, наверное, семьёй. Девочка делилась с кошкой всеми переживаниями, мыслями — и сейчас тоже:

— Вот так, Чама. Хочет меня мама отправить отсюда. Там страшные вещи делают. Наверное, я уже не вернусь, будешь одна хвостиком крутить… И страшно так… Спросить у мамы страшно. Вот как бы ты сделала?

Чама смотрела усталыми глазами и мурлыкала. Иванка продолжала:

— Лапкой, наверное, ударила и нашипела? Ты не шипишь — не врушкай. Ты добрая, хорошая. Я тебя люблю. С мамой поговорить очень хочется… Я даже не знаю, чего хочу: ехать страшно, а оставаться здесь на каникулы тоже не хочется… Гулять не с кем, буду дома сидеть. Мама будет и дальше ругаться. Ах, Чама, как я устала от всего этого! Вот бы не просыпаться завтра, не делать дела! Спать просто и всё! Хорошо тебе, кошке, а я ребёнок, мне думать надо… Как тебя одну скучать оставить, не знаю…

Наигравшись и успокоившись, Иванка включила бессмысленный ролик и уснула тёплым днём. Проснулась поздно вечером, когда мама вернулась с работы. Смутным разумением девочка услышала оживление в квартире и начала продираться сквозь дремоту. Давно спустилась ночь, и улицу окутал сумрак, фонари почти не горели для видимости города. Где-то вдали гудела вызванная машина полиции, гремели чьи-то бытовые ссоры, кричала неизвестная соседка: «А-А! УБИВАЮТ! А-А!». Она это делала многие годы, Иванка даже не знала, кто это, да и не хотела узнавать себе на спокойствие.

«Если бы убивали, давно умерла. А это сумасшедшая», — решила Иванка для себя, чтобы принять ситуацию.

Много кто здесь кричал разное. Как-то раз встретился дедушка, что ругался всякой бранью на короля «Колю» и королеву «Ларку». Не каких-то конкретных, в Вилии давно не было монархов — эти образы остались известны только воспалённому сознанию. Дедушка проходил под окнами Иванки, она настороженно наблюдала за ним, пока шёл: мало ли, вдруг нападёт на кого, а так за ним следят — может, побоится. Иванка ещё тогда подумала себе случайной мыслью:

«Если за всеми смотрит бог, почему никто не боится?»

Ещё Иванке нравилось смотреть из окна на старые дома района, с небольшими украшениями, в одном из которых она жила. Глядя на старину, думала разные мысли:

«Наверное, люди когда-то другие были, раз такое строили. Может, они даже и хорошо жили. Верили во что-то, надеялись… Тогда была настоящая жизнь. В интернете написано, что тогда любой мог купить квартиру, а то и дом. Значит, тогда и тараканов не было в квартирах, и клопов, и жить было приятно?.. Хотя, может, это выдумки? В своём доме жить могут только богатые — не любой. Да и дешёвой вкусной еды не бывает. Наверное, написали ерунду, чтобы набрать подписчиков.»

Неохотно пробуждаясь, Иванка раскрывала глаза, закрывала и снова раскрывала. В темноту комнаты ворвался свет из коридора. Взрослая женщина прошла в зал, включила свет и ушла. Чама быстро встала, потянулась кошачьей ловкостью, свернув хвост на конце в кренделёк, и побежала в крохотную кухню на возможную трапезу. Иванка думала внутри, как ей решиться. Хотелось просить маму не отправлять её — и страшно даже представить, что получит в ответ.

— Снова ничего не ела?! А нет, вижу, бутерброды ела… Ваня, почему ты нормальную не ешь? Сколько раз повторять, чтобы ела? — устало говорила женщина.

«Сейчас не надо говорить: вызову лишний крик. Завтра попрошу. Самолёт послезавтра — есть время», — подумала Иванка трусостью и решила дальше лежать, притворяясь спящей.

Чтобы ничего не слышать и не отзываться, Иванка потянулась к штанам на полу, достала оттуда наушники и включила что-то, завернулась в пододеяльник и даже заснула. Настолько не хотелось жить этот вечер, что усталость снова обволокла тело и унесло временем вперёд.

Ночью проснулась на несколько часов для своего спокойствия, мама уже спала. Пошла на кухню, поела. Посмотрела там ролики, вернулась в кровать, поиграла и заснула к утру. Вставать никуда не нужно — Иванка на каникулах часто спала до середины дня.

— Я тебе оставляю деньги. Смотри, в тумбочке — чтобы кошка не взяла. Купи себе еды на завтра, нужно перед самолётом поесть. Ваня, слышишь? Кому говорю?! — женщина собравшись нежеланием, уже оделась и стояла у двери в зал. Девочка помахала рукой. — Тебе больше часа сидеть в зале ожидания. Я не успею купить. Купи сама. Всё, я пошла.

— Удачи… — тихо протянула девочка в пустоту. Мама уже ушла и пожелание, как всегда, осталось ненужное и исчезло своим стыдом поскорее.

Когда проснулась и поела, Иванка вспомнила мамин наказ. Заскучала дома и решила выйти на улицу. Иванку дома всегда терзало двоякое чувство: хотелось остаться, чтобы не мучиться улицей, и дома было слишком тоскливо, чтобы не захотеть выйти с надеждой на улицу. Так девочка выходила, гуляла где-то, бродила одиноким страхом и возвращалась с первой усталостью скорее обратно.

Улица встретила пыльным жарким полднем. Где-то гудели машины, рычали моторы. От стоящих вдоль дороги металлических коробок отдавало жаром, внутри квартир, окна закрыли отражающей плёнкой и другим мусором, чтобы не показывать внутренности. Вдали стоял человек, роющийся в мусоре — Иванка осторожно перешла на противоположную сторону дороги и пошла к магазину.

Обычно она гуляла без явного страха, привычкой — только если что-то случалось или видела угрозу, начинала бояться и уходить скорее. Сейчас у девочки в рюкзаке лежали деньги, хоть и немного — нечастое явление. Иванка шла и напрягалась. Ещё неясно было, что страшнее: факт ограбления или крик, что мама поднимет из-за этого.

«Если будут грабить, пусть убьют сначала. Мне жизнь после этого не нужна: одни проблемы.»

Ни разу, правда, Иванку не грабили. Просто она видела это часто, читала новости и жила в таком окружении. В её школе считалось, что грабят неудачников, проигравших жизнь — победителей не грабят, они сами всё получают. Победители отбирают честно, по закону — это не постыдно. Грабителям, правда, тоже редко стыдно. В школе, в прошлом году, одноклассника Иванки ограбили и над ним полгода смеялись, а другую одноклассницу пытались убить, не получилось — над ней не смеялись. Иванка удивилась и решила, что убийство не приводит к насмешкам — поэтому и лучше, чтобы убили. Вместе с ними Иванка была третьим бедным ребёнком в классе. Поэтому ждала, что и с ней что-нибудь приключится: бедных это не обходит.

«Бедные уже родились с невезением. Не может такого быть, чтобы с ними стряслось, а я целая. Вряд ли я какая-нибудь победительница, тогда бы не была бедная. Тогда бы мама меня любила, я бы не ездила с бездомными в метро — всех нормальных возят в школу на машине. Если не возят, значит, и я не особенная. Будет со мной несчастье скоро. Наверное, в этой Праводолии и убьют!», — размышляла Иванка, идя разогретым днём.

От асфальта отдавал жар. Смешиваясь с неприятным запахом гниения мусора, он создавал пелену чего-то смутного в сознании. Девочка скорее пошла вперёд, перешла несколько переходов. Ждать по восемьдесят секунд, для преодоления двух полос, было особенно неприятно: подходили всякие ещё живые, некоторые из них опасно кривились, говорили сами себе — улица выталкивала из себя куда-нибудь вовне.

На столбах висели объявления «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?», «ВЫ ЗНАЕТЕ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?», «ПОМОГИТЕ НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА», «ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ?», как пустые глаза чьей-то исчезающей памяти.

На районной доске объявлений висели плакаты с городскими мероприятиями: собрание в парке, йога-клуб и снова полоска объявлений с работой бездомным. Как-то раз Иванка даже думала сходить на мероприятие, а потом разубедилась и решила насовсем: «Там всё обман».

Стоя у двери магазина, Иванка высматривала, не попадётся ли кошка, которую кто-то подкармливал. Её миски стояли под небольшой лестницей. Маленькой ласковой чёрной живности не оказалось.

В магазине Иванка долго ходила по залам: сначала, чтобы охладиться и прийти в себя, а потом от непонимания, что лучше купить. К ней даже успела пристроиться жившая в странной одежде женщина, в розовой грязной кофточке поверх чёрной рубашки:

— Я ведь тоже когда-то жила другим местом. Ах, как хороши были там пляжи. Знаешь, берег такой лазурный, что я черпала его и мазала тело, как глиной. Вплетала его в косы и ходила так. Мы были с сестрой две статуи. Местные статуи. На нас молилась вся деревня! Мы так хороши были и молоды, что ничего не знали и как-то ведь жили! И родители у нас были. Они тоже статуи. Это у нас потомственное. Я, вообще, из южного народа. Вряд ли ты, юная жизнь, знаешь. Вас в школе сейчас совсем не тому учат. Ой, как не тому. Здесь вообще всё не так, и учат не тому. И вы не знаете жизнь. Вы живёте только в своих телефонах, а в них не всё. Всё нельзя узнать. Вот даже как я сюда переехала? Смогла ли бы я переехать с телефоном? Нет. Это точно. Я никогда не смогла бы приехать в Вилию и добиться того, чего смогла. Меня знают здесь все. Я, наверное, и есть всё для этого места. Смогла бы я это с телефоном, как вы сейчас? Ты знаешь, девочка? Как тебя зовут?..

— Иванка… — тихо проговорила девочка.

Не слыша ответа, не нуждаясь в нём никогда, женщина продолжала:

— … Никогда бы не смогла. Здесь всё у меня, конечно, не сразу получилось. Пришлось поработать. А кто не работал?.. — она продолжала, и продолжала, и продолжала, и продолжала, и продолжала. Иванка устала ждать и потихоньку просто отошла в сторону. Женщина, показалось, и рада была избавиться от наблюдательницы и говорила дальше себе с ещё большим интересом, будто девочка ей мешала до этого.

— Что, Ваня, замучила тебя наша Шапокляк? — спросил мужчина за кассой. Он с детства знал Иванку, когда та ещё с мамой приходила. Тоже беженец из Праводолии. Видимо, тоскующий, раз повесил внутри несколько символов этой страны. В уголке висел небольшой гербик — его Иванка давно заприметила и молчала, будто они вдвоём хранили важную тайну. Символы Праводолии осуждались в Вилии. — Недавно объявилась. Приходит, говорит себе под нос. Не обращай внимания. Она безобидная. Постоит пару часов, поговорит — и уходит. Хорошо, что безобидная. Ничего не берёт даже, а я ей так, между делом, предлагал бесплатно пачку макарон взять — мало ли что там у неё в жизни… С меня-то не убудет. Положил, «берите», говорю — не взяла. Жалко таких людей: не помочь — живут себе сами… Жарковато сегодня. Уже лето, да? У тебя каникулы?

— Да… — тихо ответила девочка.

— Как мама? В порядке?

— Да.

Иванка постояла, расплатившись. Ей хотелось что-то сказать, и она выдавила из себя:

— Я уезжаю завтра. Страшно. Лучше бы лета не было, а только одна зима, — почему-то показалось, что мужчина поймёт всё.

— Ну-у, зима — это тоже неплохо. Пусть и лето будет, иначе зима исчезнет: как это, зима без лета? А что поедешь — это хорошо. Вот тебе и лето, иначе не ехала бы. Удачной поездки. С мамой едешь?

— Одна.

— Одна — тоже неплохо. Куда? На отдых куда-то?

— К нашим родственникам в Праводолию, — робко ответила Иванка.

Удивлённо подняв брови, продавец посмотрел на маленький гербик, будто бы кивнул ему и просто сказал:

— Не переживай, пройдёт быстро, вернёшься — и всё будет лучше. Хорошего тебе дня.

Взяв пакетик, уложив его в небольшой потёртый рюкзачок, Иванка кивнула в ответ и пошла себе домой. Двигаясь быстрее, чтобы не устать улицей раньше, чем на полпути, Иванка прокручивала слова женщины в голове и ничего не понимала. Только чувствовала грусть за первым страхом.

На следующей улице мужчину обступило несколько человек в мешковатой одежде: ограбление. Краем взгляда Иванка увидела вдалеке пожилого мужчину, поливающего куст у дома и не замечающего преступления. Не зная, что делать, боясь за себя, Иванка к своему стыду смотрела в бетонные плиты пешеходной дорожки и пошла другой дорогой. Как и другие. Хотелось что-то делать, обозначить себя, не принимать несправедливость — она легко представляла себя на месте невысокого лысого мужчины, что привычно доставал денежную бумагу, как дань.

«Со мной даже такое вероятнее, чем с ним. У него деньги есть. Спасибо, что не я. Меня мама отругает», — думала Иванка страхом. Она не заметила, как остановилась в небольшом то ли сквере, то ли пустыре — никогда не знала, что это.

В середине сплошной трёх-четырёхэтажной стены домов когда-то образовалась пустота, что много лет не застраивали. Аварийный дом снесли, разровняли землю, и на большее денег не хватило. С одной стороны торчали погнутые остатки листа забора, а чуть в глубине, на другой стороне, стояла лавочка, и успело вырасти дерево — одно из немногих, что Иванка видела в своём районе. Будто оно выросло от безразличия к себе, как и куст под ним. Девочка села на лавочку, чтобы успокоиться от недавней сцены. Сердце бешено стучало в груди, и что-то ещё текло горечью.

— Ничего я не могла поделать… — тихо проговорила Иванка. — Как всегда…

Сидя для успокоения, Иванка не сразу услышала системность в шелесте куста. Прислушавшись, различила речь:

— … отчий дом, вы все на нём. Не надо, папа, я ведь неправа… Ты знаешь, мама? Как я тебя люблю? Мне жизнь мила была до той поры, что вы меня растили крепко… Не выдержав напора, ушла я, и клетка… осталась. Она осталась там. Сейчас-сейчас… подмоги час… — Иванка услышала попытки зажечь зажигалку. — Подмоги час… Никак не заработает, чёртов механизм…

За кустом виднелась небольшая палатка. Иванка посмотрела под ноги внимательнее, увидела почти закопанный в грязи шприц, испугалась своей наивности и пошла отсюда поскорее, стараясь тихо и незаметно двигаться.

Вспомнилась другая опасная ситуация, что была год назад, тоже рядом. Иванка шла домой, остановил её мужчина у автобусной остановки, держащийся за небольшую оградку.

— Девочка, стой… Я сейчас что-то вообще в себе чувствую, да. Ты знаешь о главных властителях нашей земли? Постой, я сейчас… — он попытался пойти в её сторону.

— Мне домой надо, до свидания, — смущённым страхом проговорила Иванка.

— Да не бойся. Я это… сейчас, что-то оно… — из его рта прорвался поток на побитый грязный окружающий асфальт.

— У вас что-то вылилось… — тем же смущением сказала Иванка.

— Это пиво… — без смущения и сразу ответил мужчина.

После этого он кое-как прошатался до лавки рядом и упал сонным сознанием туда. Иванка стояла ещё минуту, не зная как ей лучше уйти и сделать: вдруг он умер. Мужчина дышал, шевеля животом, и девочка ушла спокойнее. Странная получилась ситуация.

Как всегда, когда кто-то возвращался домой, Чама пыталась выйти в коридор, резво следуя плану побега за дверь. Иванка преградила путь кошачьей свободы, закрыла дверь и пошла умыться, чтобы смыть с себя улицу. Убрала в холодильник купленные бутерброды и сухарики — что придумала взять с собой. Совсем немного поела от тревоги, выпила воды и ушла в себя на кровать, чтобы быстрее кончить день. Смутной опасливой мыслью горело желание попросить маму оставить её дома.

«Она оставит, если попрошу. Надо решиться», — начинала надеяться Иванка.

«Нет. Она отругает. Не надо решаться», — тут же кончала надеяться Иванка.

Тревога так захватывала девочку, что оставалось только лечь и спать. Жаркий летний день ни к чему другому не располагал. Иванке в видеоленте попалось интервью с бежавшим из Праводолии. Включила его. Чама уже прибежала и легла на уют между ног. Вместе они познавали ужас жизни в неизвестном закрытом государстве.

— … Я родился в трудовом лагере номер «Х28», вы его не найдёте ни на одной карте. Это секретная информация… Моего отца по доносу отправили в лагерь, где я и родился… Не знал, что существует внешний мир… Сбежал случайно… Кто не работает там, тот не ест… — слышала обрывки фраз Иванка, погружаясь в пучину мыслей, образов и всякого прочего, навеянного засыпающим сознанием. Шум надвигающегося сна смывал прибоем образов внешнюю жизнь, перекрывал видео и уносил всё дальше в бескрайнюю дремоту.

Спала девочка несколько часов и проснулась удушливым вечером. Было жарко и сухо, сон едва отпускал и хотелось провалиться обратно. Иванка старалась этого не допустить. Ей снился лагерь и то, как она пыталась сбежать: колючая проволока, собаки, охранники — всё смешалось страшным образом, нависшим над детской жизнью. Во сне девочка перелезала через преграды, бежала — очень много бежала — задыхалась, стреляли, лаяли собаки. Не хотелось возвращаться в суть затравленного зверя. Ещё несколько минут это не отпускало и преследовало даже на кровати дома, в Вилии, далеко от неизвестной страшной страны.

Кое-как придя в сознание, Иванка начала от тревоги гладить кошку, что потянулась рядом и растянулась совсем, показывая живот.

«Такая меховая — конечно, жарко тебе», — думала Иванка. Чама дёргала лапами и челюстью во сне: охотилась.

Включив другое видео, без смысла и всякого напряжения, девочка уснула уже спокойнее и проспала до позднего вечера.

Когда пришла мама, Иванка уже не спала и играла в телефоне. Твёрдо решила собраться с мыслями и поговорить с мамой: в жизни нельзя будет проснуться, да и чем она провинилась?

— Снова не ела?.. — возмущалась мать Иванки. — Ваня, тебе уже тринадцать, когда ты за голову возьмёшься и начнёшь думать? Тебе лететь завтра. Только к вечеру будешь у Али, и даже не знаю, будет ли им чем тебя кормить. Так что, давай ешь, быстро… Я что-то не поняла. Ваня, кому сказала?!

Не хотелось доигрывать, чтобы идти в пучину неприятных эмоций. Иванка никогда не могла им противостоять и в детстве просто плакала. Агния, её мать, тоже не могла сопротивляться искренней обиде детских чувств и злилась в ответ. Так они и жили, не принимая друг друга, как вынужденные.

Наконец, Иванка выдохнула, выждала первые самые сложные полчаса, не отвечая маме, подождала, пока та успокоится после работы, и подошла. Заранее много раз обдумала фразы и всё равно, как дошло дело, обомлела.

— Иди ешь, я в холодильнике оставила, чтобы тараканы не попортили. И ты еду не оставляй так — сколько выбросили уже. Я это всё зарабатываю своей жизнью, нехорошо выбрасывать, — недовольно говорила, жуя какую-то еду, мать Иванки. — Я в твоём возрасте и такое не ела, а ты канючишь… Чего стоишь? Давай, ешь иди. Ноги-то какие тощие… Как ты работать будешь в таком состоянии — ты же травинка. Совсем не думаешь ни о чём, а уже не ребёнок. Пора бы готовиться.

— Мам… — робко начала Иванка.