Связь

Телеграмм

«Весеннее солнышко»

https://t.me/vesennee_solnishko

ЛитРес

Константин Михель

https://www.litres.ru/author/konstantin-mihel&lfrom=665747706&ffile=1

Глава 1

Последний школьный день тянулся ленивым напряжением. Летняя духота наполняла запахами и истомой классы и головы будущих граждан.

Некоторые, глядя на более откровенных одноклассниц, наполнялись другими чувствами и гормонами — девушки ловили на себе взгляды и радовались тихой добыче, забывая о будущем и своём человеке внутри.

Другие думали о предстоящей подработке, всяких напряжённых делах во второй половине дня, да и вообще нелёгкой трудовой жизни.

Третьи не хотели ни каникул, ни лета, ничего — лишь бы поскорее всё кончилось и от них отстали. Почему-то не отстают, да и пристают не так, как в глубине души хотелось бы!

В средних классах лишь шло забытие себя и подавленность миру.

— Летом читать ничего не нужно. В этом году, для снятия напряжения, министерство образования отменило дополнительную нагрузку. Как вы знаете... — говорил неинтересный мужчина с залысиной от бытовых проблем, писал что-то на доске и не обращал внимание на остальное. Ему платили за слова и время, а не интерес учащихся.

— Эй, пришибленная! Пришибленная! — нескрываемой усмешкой, без шёпота, а обычным голосом, звала одна из девочек другую. Яркая розовая кофточка, дорогие вещи, телефон, одежда — источали статус повышенного потребления и сложившейся поэтому пустоты существования. Глаза горели презрением, превосходством и сильно скрытой завистью. Учитель пропускал это, как особенность быта, и продолжал себе говорить. Девочка не успокаивалась: — Я к кому обращаюсь?

— Отвечай, когда тебе говорят, быдло некультурное! — кинул один из мальчиков в обижаемую девочку бумажку.

Отгородившись сердцем, девочка пыталась следовать советам из интернета. Этому вторил и личный опыт: пустить внимание на всякую подлость — привлечь его больше. Отвечать очень хотелось, а нельзя: неизвестно к чему приведёт. Было не привыкать — и всё равно обидно. Почему-то к ней в последние дни приставали больше.

«Из-за каникул? Или из-за поездки?», — гадала девочка под всякими оскорблениями.

Лучше уж никакого внимания и быть невидимкой, как везёт некоторым, чем подобное.

— Ты же поедешь к ним, да? Эй, Дебилка, ты, говорят, в Праводолию едешь. Пришибленная, едешь, нет? Ты что, тупая, не понимаешь нормальный язык? — спрашивала богатая девочка и немного раздражалась плохим результатом оскорблений.

Продолжая оставлять без внимания, угнетаемая девочка напрягалась больше и ждала терпением тянущееся время. Всего ничего — и отстанут. На время исчезнут. Лучше бы, конечно, навсегда — хоть как, и то облегчение.

«Зачем им цепляться ко мне? Живите сами, а я тут при чём?», — думала девочка.

— Реально едет? — спросила другая одноклассница, с узкими глазами и невысокая — тоже в дорогих вещах.

— Да, мне мама говорила, — говорила девочка в розовой кофте. — А ей директор сказал. Пришибленная, короче, если ты вправду едешь, надеюсь, тебя там из миномётов расстреляют за нашу одежду — она же под запретом. И то, я бы сказала, ты нас опозоришь в этом — ходишь как бездомная. Вы оскорбляете людей своим видом — для вас есть социальные школы и другой мусор… Знаешь, а я подумала, это хорошо, что тебя туда отправляют — нам ты тут не нужна.

В классе резко закричал мальчик. Все знали об умственной отсталости и делали вид, что его не существует. Какие-то учителя думали, что с этим делать, не находили ответа и либо уходили из школы тоской, либо переставали чувствовать человеком, свыкаясь. Иногда этот мальчик кричал невнятные чувства почти весь урок, а большую часть своей жизни совершенно молчал, держал в себе какие-то переживания и был таков. В этот раз от общего возбуждения не сдержался и начал гореть внутри вниманием. Все уже давно привыкли, учитель никак не обращал внимания — и вообще делал что-то своё, тихо и почти незаметно. Покричав немного, мальчик замолчал совсем и будто закрылся чем-то для чужих мыслей.

«Всего минута», — думала обижаемая девочка, глядя на наручные часы. Внезапный крик особо не тронул её волнением.

— Жёстко ты с ней. Вот бы действительно убили. Пришибленная! Пока-пока! Скучать не будем. Оставайся там. Давайте ей волосы срежем — слышала, там за неправильную причёску расстрел. У кого-нибудь ножницы с собой есть? Нет? Партия, трудовой лагерь, дебилка, — смеялись над девочкой одноклассники, повторяя известные «прилипшие» фразы.

Закончив писать на доске, пробормотав что-то себе под нос, учитель стёр всё и сел тенью за скрипучую одинокую парту, перебирая бумаги для своего дела. Его волновали предстоящие отчёты, а не происходящее в классе.

«Сильные пожирают слабых — мы живём логикой джунглей. Это определено при рождении и естественно», — усвоил себе учитель эту мудрость ещё очень давно. В прошлом он хорошо усвоил подобное бессилие, наблюдая всякие картины и радуясь, что наблюдает стороной, а не участвует на стороне проигрывающих — уж точно не повезло ему родиться сильным.

Прозвенел звонок: последний перед летними каникулами. Преграда на отдых пройдена и облегчением дети начали подниматься с мест. Отдельные странные личности прощались с учителем, а тот невнятно в ответ говорил слова или целые фразы, немного махал рукой, а вообще смущался и хотел, чтобы те быстрее закончили. Большинство детей прошло мимо без внимания, по своему неизвестному делу. Несколько намеренно толкали девочку в гудящей толпе и смеялись, а она пыталась вырваться.

— Ладно, дебилка, уезжай в свою Праводолию. Счастливо разбиться на самолёте! — толкнув напоследок в коридоре, богатая девочка усмехнулась и ушла, распространяя превосходство. Или так ей казалось и хотелось, чтобы другие увидели.

Обижаемую девочку звали Иванка — странное имя вообще для Вилии, и необычное даже для беженцев, или их потомков, из Праводолии. В основном поэтому к ней с первого дня проявляли больше внимания. Было множество странных имён в их классе, настоящий культурный фестиваль, а её особенное, потому что первыми задирать стали другие дети беженцев из Праводолии: слишком уж смешно и задевало как-то их язык. Так им говорили родители, а дети, чувствуя право возвышения, пользовались им над «неправильными». Дети пробовали разную обиду, злым страхом играли с именем и со временем оно сложилось в «Дебилка» — её иначе уже и не называли. Сначала Иванка пыталась отвечать, даже биться. Насмешки становились чуть тоньше, утихали давящим страхом наказания, а потом всходили снова на почве национальной идеи и с новой силой рушились на детское сердце. Дома её не поддерживали — росла Иванка сорняком на тяжёлой для приезжих, да и всяких, почве. Детская психика слабела без поддержки и девочка начала чахнуть, становиться привычной этому, и просто ждать. Ждать, когда всё закончится «как-нибудь»: день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Вся жизнь просто шла сама трагическим карнавалом, Иванка её смотрела и как-то проживала — на большее не осталось ни сил, ни желания. Какие-то дети грустили больше, а Иванка цеплялась за редкое хорошее и сбегала туда, пережидала — спасалась.

Сейчас что-то в Иванке включилось из-за предстоящих событий, и тревога будущих дней подавляла сильнее. Из-за этого даже не сильно обратила внимания на оскорбления. Больше всего сейчас пугала Праводолия — образ, что с ней связан. Как только Иванка узнала от мамы, что поедет туда к родственникам на месяц летних каникул, начала искать в интернете информацию об этом месте. Нашла много всего неприятного: страна-лагерь, невозможность уехать, жители-заложники, страшные рассказы беглецов — много страха и жуткой информации. Вдобавок мама никогда не рассказывала Иванке о Праводолии, и вообще своей жизни, взглядах, мыслях. Иванка знала, что мама уехала из Праводолии очень давно, до её рождения — и всё. Найденная информация о стране удобно укладывалась в многолетнюю бездну молчания.

«Значит, маме удалось сбежать», — пришла к выводу Иванка.

В шкафчике лежала записка: «Удачной поездки в Праводолию». Иванка перевернула, ожидая там оскорблений, и нашла схожее: «Не возвращайся, земля стекловатой». В последние два года от неё начали отставать, забывать как неинтересную вещь. Предстоящая поездка выделила Иванку, её скорбное существование стало поводом для издёвок.

Закончив школьные дела, девочка вышла на жаркий пыльный воздух, пошла душной дорогой и сердечным нежеланием домой.

На дворе случайной жизнью рассеялись другие дети. Они общались себе как-то, подшучивали и, возможно, даже дружили. Иванка смотрела на это уже не завистью, как ещё пару лет назад, а опаской: лишь бы не заметили и пристали. Пусть себе живут вместе, а она одна — так спокойно. Громкий хохот, всякие ругательства, издёвки над другими — Иванка пошла быстрее и сама не заметила как оказалась на полотне улицы. На столбах висели объявления «РАБОТА В … С ПРОЖИВАНИЕМ», неясные граффити и нарисованные ссылки интернет-каналов с очевидным сомнительным содержанием — разный мусор. «Нью-Бург», «Верджиния» — Иванка слышала эти названия и думала о городах, как о неизвестных точках бескрайней карты, что никогда не увидит. Она знала только Декаденсию, как конечный мир.

«Даже этот город никогда не узнаю», — установила для себя Иванка. Не столько из-за размера, сколько из страха. Ей хватало своих знакомых улиц, нескольких знакомых — небольшой мирок, где худо-бедно можно существовать и, может, иногда расти.

Толпы людей шли своей важностью в сторону, толкались, говорили по телефонам, записывали видео, вели потоки. Иванка здесь чувствовала себя своей: ничьей, безразличной или даже ненавистной каждому. Она находила в этом спокойствие растворения: не выделялась и была равной, одной из бесконечных лиц. Стоило только свернуть на боковой проезд или узкую улочку, как поток людей кончался и на первое место выходили реальные владельцы городского пространства: шатающиеся, лежащие тут и там фигуры в потрёпанной одежде. Ничто не мешало разбить в уголке под наружным блоком кондиционера палатку и спать там. Некоторые из них, для наглости и чувства своей жизни, спали прямо у входов в дорогие магазины на главных улицах — люди обходили это, от зловония приходили в большее огорчение и старались как можно быстрее пройти. Бездомные получали удовольствие от возможности как-то повлиять на мир — особенно на богатых, смотрящих презрением.

Свернув на небольшую улицу, Иванка встретила женщину в мешковатой грязной одежде. Она стояла, закинув голову наверх, неестественно вывернувшись. Несмотря на привычку жизни, Иванка не могла привыкнуть к таким видам и своим человеческим чувством мерзела каждый раз, а страхом боялась. Как-то раз мужчина, что сидел на лавке с другой стороны улицы, увидев Иванку, встал и побежал на пешеходный переход — не давал девочке перейти, угрожая чем-то вроде дубинки. Он размахивал оружием и что-то неясное выдавал губами. Остальные, как и всегда, проходили мимо: «хорошо, что не я», «спешу, ещё не хватало тут встать» — гнали себя подобным оправданием. Лишь второй мыслью думали «кто-нибудь поможет». Только раз за всю жизнь вступилась женщина за Иванку в метро, когда пристал неизвестный — она показалась девочке тоже сумасшедшей. Когда Иванка спросила у мамы «что можно с этим сделать?», та ей ответила «пройти мимо — их уже бог наказал, человеку дорого делать, а мы небогатые».

Женщина стояла, покачиваясь, и смотрела в ясное небо. Смотреть было легко: на улице ни деревьев, ни кустов — бетон и асфальт. Людям гулять совсем неприятно, а небо видно хорошо. Из кармана немного торчал шприц. Мимо проезжали одиночные машины. Из одной вылетел окурок. Рядом с бездомной женщиной пробежал мужчина — пробежкой, просто так, не по делу.

Иванка перешла дорогу и пошла по другой стороне. Из окон высоких домов доносилась ругань и всякое ненавистное страдание. Это тоже было привычно, как городской шум и приятная домашняя привычка.

Ехать домой совсем не хотелось. Чтобы погулять, надо ехать до парка — больше негде.

«Если и спускаться в метро, лучше сразу домой, чтобы не тратиться и не злить ещё больше маму», — решила Иванка.

Девочка шла, ощущая наступающее лето всей своей темноволосой головой, и даже не думала — только боялась подступающим переменам:

«Послезавтра я сяду в самолёт и всё… Больше жить не буду! Уеду, куда меня прогнали. Наверное, это потому что я маме не нужна. Да и кому я тут нужна… Нужные все живут хорошую жизнь и богатую, их в Праводолию не отправляют… И зачем только мучиться? Надо было к той женщине подойти, пусть бы зарезала — и ехать никуда не надо… Хотя нет, не надо. Хотя бы ещё пару дней поживу, Чаму поглажу.»

Устав от грязи, неприятных запахов, давящего совестливого страха, когда проходишь мимо бездомного нищего, Иванка решилась спуститься в метро и поехать домой.

Узкий спуск под землю всегда отталкивал теснотой: хватало места двум людям разойтись, не больше. Иванка привычно прижала к себе рюкзак, проверила телефон на надёжность сохранения, и пошла как на испытание. Стражником подземного мифического царства сидел бездомный со стаканчиком и грязью, просил себе денежную жалость для выживания. Люди обходили такое и спешили на станцию. Старались не смотреть на обычные разрисованные стены со всяким духовным упадком на грязи и старом труде. Всем внутренним желанием человек, что проживал такое, хотел поскорее добраться до работы, отбыть почти ежедневное наказание, вернуться домой, поесть и уснуть — повторять это в пьяной надежде никогда не проснуться. Бездомные в переходах подгоняли пассажиров проигранной гонкой жизни. Иванка ещё не сознавала этого и только чувствовала, как немного страшно и неприятно: хотелось доехать домой и закрыться подушкой. Может, она бы так стала феей и зажила счастливо, хотя бы и на минуту — этого будет немало, а всё остальное не зря. Такой жизнью жила девочка всегда и другой не знала.

Испытывая постоянные недовольные толчки, тесноту и всякую торопящую неприятность, Иванка добралась до платформы. Разные люди стояли на ней и ждали прибытия, некоторые ходили туда-сюда, играл в стороне музыкант, добрым взглядом посмотрев на проходящую Иванку. Песня пыталась заводить хорошее настроение, а всё-таки тревога будущего поглощала Иванку больше. Другие люди тоже заботились своими буднями и больше раздражались. Веселье мелодии контрастировало с окружающим в метро и создавало ощущение неприятного злого сна.

Стоя в толпе, Иванка пыталась правильно настроиться, чтобы втиснуться в вагон: решительно, быстро. Собралась мыслью, почувствовала в кармане штанов лежащий телефон, и совсем немножко успокоилась: первый ежедневный этап пройден. Девочка смотрела по сторонам, выискивала маргинальщину, чтобы заранее отойти от возможной неприятности. Вроде бы, люди рядом стояли адекватнее. Встала у колонны, чуть подальше от путей — на всякий случай, чтобы никто сзади не толкнул.

Как-то раз Иванка видела подобное. Там грязь, электрический ток, может, крысы и вообще нужно остановить поезд, и для других людей девочка перейдёт из неизвестности в проблему: неизвестно, что пугало больше.

Через минуту поезд прибыл. Резким звуком остановился, заранее давая понять о внутреннем состоянии через окна: всё занято и придётся, как всегда, пробиваться — к чему девочка готовилась, всегда надеясь на чудо. Среди этой обыденности, на первый взгляд, странностью казался пустой вагон посередине. Иванка не смогла протиснуться к вагонам по сторонам, и случайно толчком толстой женщины оказалась внутри пустого. Никто не хотел в него заходить и девочка знала «почему». В нос сразу ударило безразличное зловоние. По центру вагона, без всякого стыда и с полной бесконечной нуждой, лежал мужчина: грязный, в лохмотьях странной одежды, натянутой как капустные листья друг на друга. Внутри, с другой стороны, сидела женщина — такая же случайность. Двери закрылись и состав двинулся своей дорогой.

«Неудачница, как я. Или приезжая», — решила про себя девочка.

Как-то раз она уже оказывалась в подобной ситуации и поэтому пыталась всеми силами не заходить в вагон. По привычке, надеясь, что всё обойдётся, девочка со страхом прошла в конец от двери и села, как можно дальше — в другую сторону от женщины. Начиналось неплохо: бездомный спал себе, несколько станций оказались позади. Переходить в другие вагоны не было смысла: всегда желающих зайти больше, чем выходило — бились с той же бытностью, а проигравшие оставались ждать следующей попытки. Иванке оставалось проехать ещё три, и можно выходить. Запах постепенно стал привычкой и уже не ощущался. Она даже достала телефон, посмотрела разные ролики для забавы проведения времени. Ещё через станцию мужчина встал посреди хода, пошёл в сторону Иванки. Девочка вжалась в место и стала думать про себя всякую надежду, что обойдётся. Спрятала быстро телефон и делала вид, будто ничего не видит. Бездомный подходил всё ближе, вместе с ним рос внутри страх. Иванку парализовало, она могла только наблюдать. Пошатываясь, мужчина прошёл мимо девочки, открыл дверь вагона для перехода в соседний, вытянулся больной спиной, расстегнул ширинку и стал испускаться. Иванка смотрела страхом на людей в соседнем вагоне, а те омерзели и отвернулись, исключили бездомного из своего существования. Закончив с делами, мужчина закрыл дверь, прошёл назад и лёг дальше спать. Иванка выдохнула облегчением и проехала остальные станции без приключений. Лишь по дороге домой встретила Иванка другого бездомного мужчину, тихо рассыпающего крошки для голубей: свободными крыльями собрались птицы, немного спорили за долю, и, в целом, вели себя спокойно, кушали и ворковали. Иванка смотрела недолго и, как встретилась глазами с бездомным, быстро ушла.

Квартира встретила привычной лёгкой пустотой девочку. Когда-то было грустно, что дома почти всегда никого нет. Хотелось общения, понимания, принятия. Улица всегда пугала, а дом не давал утешения и чувства полной греющей защиты. Сейчас Иванка, наоборот, хотела себе какое-то пространство, чтобы отстали, и довольствовалась одиночеством. Ей хватало кошки Чамы внутри квартиры.

«А большего мне и не надо: зато не страшно и понятно.»