– Я лично скрепил печатью тот указ, Сеян. Друз Юлий Цезарь должен быть на два года заключен в темницу на Палатине. Это наказание было для него настолько жестоким и унизительным, что он решил уморить себя голодом.

Тиберий наклонился к узнику так близко, что тот почувствовал запах гнилых зубов императора и еще чего-то мерзкого.

– Но, Сеян, я не опустил руки. Тех стражников схватили и допросили с пристрастием. Как думаешь, они назвали твое имя?

– Повелитель, они не могли этого сделать. Я верен тебе.

– Все так, они тебя не назвали. Но был один момент, который привлек мое внимание. Он беспокоил меня, как шишки в паху или на животе, которые не заживают, после того как их вскрыли доктора. Мой личный врач тщательно изучил тело. Оно было такое худое… Кожа да кости. И знаешь, что оказалось в желудке этого милого мальчика?

Узник помотал головой.

– Солома, Сеян. Врач обнаружил комок пережеванной соломы, плотный, как коровья жвачка. Так однажды червяк в каком-то фрукте привел меня на камбуз ожидавшего отплытия на Капри корабля… Жизнь собственного сына я могу назвать трагедией. Могу допустить и то, что Нерон пребывал в отчаянии… Но тот, кто решил уморить себя голодом, не станет жрать солому из жалкого матраса, который ему кинули стражники.

Повисла тишина. Тиберий стер масло с уже распухших воспаленных губ.

– Подозрения, сплошь сомнения и подозрения… – процедил он сквозь зубы, и его голос прозвучал зловеще на фоне шипящего в жаровнях огня. – О, сколько же вони исходит от всех этих подозрений. Я, Сеян, приставил к тебе своих людей. Они рассказали мне все о статуях, которые ты сам себе воздвиг, о том, как щедро ты тратил деньги из моей казны, празднуя свой день рождения. Ты, будучи не больше чем моим голосом в Риме, возомнил себя равным императору. Будь честен и скажи: почему это произошло? Все так сложилось, потому что я слишком долго отсутствовал здесь? Ты решил, что я ничего не узнаю? Или решил, что, даже когда узнаю, мне будет на это плевать?

– Ты заранее признал меня виновным, хотя это не так. Какой смысл отвечать на твои вопросы? – попытался возразить Сеян.

Император ухмыльнулся:

– Ты виновен, Сеян. Но исход может быть разным. Сначала Капитолину воздали почести, а потом, по прошествии нескольких лет, предъявили обвинения и сбросили с Тарпейской скалы, считай, вот с этого самого места. Я могу сделать с тобой нечто подобное, а могу повесить или посадить на кол… Видят боги, вариантов у меня много. Например, тебя можно крепко связать и оставить умирать. Это займет чуть больше времени, но зато твоя жена и дети… Кстати, как они, Сеян? У них все хорошо? Так вот, в этом случае они смогут похоронить тебя достойным образом… а не по частям.

Тиберий улыбнулся. Ему казалось, что у него тонкий юмор, – он сумел разжечь слабый огонек надежды, а потом взял и потушил. Да, наблюдать, как в глазах человека, которому когда-то доверял, угасает этот огонек, – чистейшее удовольствие.

– А теперь подойди, Гай, – продолжая смотреть на Сеяна, позвал Тиберий. – Ты должен взглянуть на это.

Послышались чьи-то шаги, и стоявший на коленях префект увидел того, к кому обращался император.

Этот очень худой темноволосый молодой человек исчез из города два года назад. Сеян тогда повсюду раскинул свои сети, но так и не выудил ни единого слуха о пропавшем.

Закованный в цепи префект ссутулился, а Тиберий радостно хлопнул в ладоши:

– Ты не знал! Я на это надеялся, но, естественно, не мог быть уверен в своих предположениях. Думал, у тебя на Капри есть свои глаза и уши и тебе обо всем доносят. Да, Сеян, у меня появился четвертый сын, он жив и рядом со мной. Гай стал моим фаворитом.

Узник посмотрел на молодого мужчину и внутренне содрогнулся.

Гай Цезарь Германик дрожал, как побитая собака. Сеян сразу заметил тонкие извилистые шрамы у него на лице и рубцы от глубоких порезов на руках. Да, Тиберий, забрав Германика на Капри, спас ему жизнь, но это не значит, что юноша остался невредимым. Чтобы это понять, достаточно было одного взгляда.

Сеян отвернулся, а Тиберий нахмурился, не понимая, чем вызвана такая реакция префекта.

– Я спас его, Сеян! Когда мой родной сын покинул этот мир, когда двое других умерли при загадочных обстоятельствах, я спас Гая от гибели и сделал его своим сыном. Император всегда видит перспективу, согласен? Император смотрит вперед и подчиняет будущее своей воле. И если посчитает нужным, с корнем вырывает сорняки, чтобы не дать им удушить все маленькие цветы.

– Ты не веришь в мою невиновность? – спросил Сеян.

Тиберий рассмеялся, тряхнув головой:

– Я был бы последним глупцом, если бы поверил. Слишком многие умерли, пока ты, Сеян, возвышался, забыв о том, что всем обязан мне. И еще ты забыл, что я могу лишить тебя всего. Мне следовало бы подвергнуть тебя пыткам, настоящим, и ты бы рассказал обо всех своих грязных интригах и замыслах. Но я ведь помню… я не забыл времена, когда мы были друзьями.

Сказав это, император похлопал по плечу стоявшего рядом Гая:

– Ты это понимаешь? Я могу оказать милость Сеяну в память о том, что связывало нас в прошлом.

Молодой человек кивнул, а Сеян сник, уставился в пол.

– Знакомо ли тебе греческое слово «кризис»? – спросил Тиберий у Сеяна. – В Риме есть те, кто определяет его значение как «бедствие»… или «катастрофа». Но они неправы. «Кризис» в переводе с греческого означает момент принятия решения, переломный момент, когда выносится приговор. Я предлагаю тебе, Сеян, признаться во всем, в чем ты передо мной повинен, либо я позову палачей, и они будут заниматься тобой до тех пор, пока я не буду удовлетворен результатом. Вот он кризис, Сеян. Выбор за тобой.

В глазах закованного в цепи префекта на мгновение вспыхнула искра непокорности… Но только на мгновение. Тиберий успел заметить эту вспышку и с улыбкой наклонился ближе к Сеяну, ожидая услышать исполненные злобы слова, которые могли сорваться с губ префекта, но тот, тихо вздохнув, сдался.

Император был так разочарован, что даже собрался отказать пленнику в праве выбора.

– Да, доминус, – тихо сказал Сеян, – я подчиняюсь твоей воле и признаю вину. Я сыграл свою роль в тех смертях… – Он заколебался, но, шагнув со скалы, нельзя передумать, и он падал. – Это по моему приказу Нерон лишил себя жизни. И это по моему распоряжению его брата морили голодом. Я мечтал стать первым в Риме, а за такой приз стоит пролить немного крови. И я сделал то, что сделал бы любой на моем месте, не более. Ты хотел правды, я сказал тебе правду.

– Сказал правду… – эхом отозвался Тиберий и, наклонившись, еще раз, как будто на прощание, поцеловал Сеяна в обе щеки. – Видишь, Гай? Этот муж храбр даже в конце. Отведите его к Гемониевой лестнице. Мои люди сделают то, что должно.

– Сейчас? – У Сеяна сорвался голос. – Я надеялся, мне даруют возможность написать письма и в последний раз увидеться с женой и детьми.

– Я проделал долгий-долгий путь, – сказал Тиберий. – Я устал с дороги и хотел бы отоспаться. И Гай тоже нуждается в отдыхе. Давай-ка ты без шума и лишней суеты. Мой личный стражник силен, как бык, он все сделает быстро.

Два легионера вышли из тени и подняли на ноги стоявшего на коленях префекта. Сеян пытался держаться с достоинством, но оглядывался по сторонам, словно надеялся увидеть что-то, что поможет ему спастись.

Тиберий спрятал улыбку за пропитанной ароматическими маслами шелковой подушечкой. Надежда… она так просто не умирает.

Солдаты вывели Сеяна из храма и повели через Капитолийский холм.

Гемониева лестница – знаковое место. Здесь казнили изменников и преступников, после чего тела сбрасывали вниз, и на последних ступенях толпа могла вдоволь надругаться над ними.

Зажженные факелы привлекли ротозеев даже в этот полуночный час. Тиберий с Гаем следовали за обреченным, словно бредущая при свете луны пара влюбленных.

Сеян оглянулся через плечо, не в силах совладать с нараставшим в душе ужасом.

– Прошу, Тиберий, тебе не обязательно так поступать со мной… Мы ведь когда-то были друзьями…

Тиберий, желая показать, что уже ничего не может поделать, поднял раскрытые ладони, а потом повернулся к идущему рядом с ним молодому мужчине и что-то шепнул ему на ухо.

Сеян, увидев, как Гай поморщился от слов императора, взмолился:

– Проявите милосердие. Это в вашей власти. Тиберий, отправь меня в изгнание! Забери все, чем я владею, но, прошу, оставь жизнь.

Стражники силой тащили префекта по холму на верх лестницы. Факелы освещали уходящие в темноту форума ступени. Когда-то Брут и Кассий, подняв окровавленные руки в знак того, что сотворили, ступали по этим самым камням.

Ожидавшая внизу толпа заметила присутствие императора на террасе. Люди возликовали. Одни во все горло восхваляли Тиберия за то, что он наконец вернулся в Рим, другие передавали эту новость стоявшим далеко позади.

Тиберий в Риме. Император вернулся.

– Прошу, – снова взмолился Сеян.

Но теперь он обращался к молодому мужчине. Ждать милости от Тиберия не имело смысла, а вот Гай Германик, если переживет этого старого, вцепившегося в его руку паука, когда-нибудь может стать императором.

– Гай, я знал твоего отца. Попроси о пощаде? Ты – наследник Тиберия, и он дарует тебе все, о чем попросишь. Сжалься надо мной.

Но, к удивлению Сеяна, молодой мужчина рассмеялся визгливым смехом, больше похожим на всхлипы.

– Ты убил моих братьев, – ответил Гай. – Если бы у меня хватило сил, я задушил бы тебя своими руками.

– Хорошо сказано, мой мальчик, – негромко, но с теплотой в голосе похвалил приемного сына Тиберий. – Правосудие, как ничто другое, требует чистоты и ясности.

С этими словами император кивнул стражнику, и тот, шагнув вперед, сомкнул руки на горле префекта. Сеян в панике издал громкий, животный крик. Толпа внизу услышала его и взревела от возбуждения. В глазах людей отражался свет факелов. Некоторые, сгорая от нетерпения растерзать тело казненного, уже стали подниматься по ступеням Гемониевой лестницы.

Префект Сеян был первым мечом преторианской гвардии. Он был силен и все еще в отличной форме. Понадобилось время, чтобы оборвать его жизнь. Стражник продолжал сжимать его горло, пока не услышал хруст, и только тогда удовлетворенно повернулся к Тиберию. Император махнул рукой и снова закашлялся в испачканную кровью шелковую подушечку.

Стражник пинком сбросил обмякшее мертвое тело на лестницу и зачарованно наблюдал за тем, как оно катится по ступеням к ожидающей внизу толпе.

Люди с животной яростью набросились на умерщвленного префекта. Они пинали его, кололи ножами, не унимаясь даже после того, как их руки до локтя покрылись брызгами крови.

Тиберий позволил толпе насладиться ниспосланной жертвой и только потом отправил вниз слуг, чтобы они подняли на холм труп его бывшего друга. Суровые, облаченные в доспехи солдаты окружили истерзанное тело. Толпа расступилась, но люди продолжали громко приветствовать возвращение императора в Рим.

* * *

Гней Домиций Агенобарб стоял у подножия Гемониевой лестницы и с благоговейным трепетом смотрел вверх на террасу. Тиберий после стольких лет наконец вернулся в Рим. Гней узнал Сеяна, а потом стал свидетелем того, как префекта сбросили со скалы, словно мешок с пшеницей.

Кровь забрызгала нижние ступени, а он, Гней, почти ничего не почувствовал, разве только радость, от которой кружилась голова и закладывало уши, ведь теперь вместе с Сеяном умерли все обвинения. Его противник столкнулся с большей, чем он сам, силой и был ей раздавлен.

Гней ликовал, он готов был выть и вопить от восторга, но у него хватило ума сдержаться. Толпа продолжала бесноваться, люди размахивали окровавленными ножами, и ему лучше было вернуться в конюшни к своей колеснице. А там еще предстояло найти лошадь на замену захромавшей, но если подождать до рассвета…

Он снова посмотрел вверх на Гемониеву террасу и в этот раз узнал стоявшего рядом с Тиберием молодого мужчину.

Гай Цезарь, старший брат Агриппины. Он жив! Гней знал его еще во времена, когда тот был самоуверенным тощим мальчишкой с вечной ухмылкой на физиономии. Кто-то из кузнецов легиона специально для него изготовил полный комплект экипировки римского воина, от маленького меча до калиг – коротких солдатских сапог. Мальчишка был в восторге и расхаживал по лагерю с таким видом, будто командовал всеми легионами Рима. Гней припомнил, что тогда именно из-за этих маленьких сапожек его и начали называть Калигулой.

Стараясь не привлекать внимания, Гней ретировался из гущи толпы подальше от света факелов. Надо рассказать обо всем Агриппине. Она-то знает, как действовать дальше, – всегда знала.