С каждым вдохом Солнце тяжелело, тяжелело, тяжелело. Легло на спины и полечи раскалённой рубахой, въедалось горячим потом, стекающим из-под картузов, стянувших головы железными обручами. С каждым вдохом утро лезло внутрь, опустошая красными угольями. Постепенно стихло всё. Даже козёл дёргаться перестал.

Гул начался с низа живота неприятными позывами и медленно поднимался вверх, заставляя дрожать тело крупной дрожью. В голове, превратившейся в пустую бочку, гул свернулся в разрывающий голову изнутри, в упругий, скользкий, неухватный шар, заполнив все уголки. И каждое слово, произнесённое в центре шара приятным, мягким голосом, выскрёбывало мозги, словно нож кухонный стол. И откуда она взялась? Словно всё время здесь стояла.

- Гей еси, добры молодцы! Сватать кого приехали, али казаться?

И повернуться бы парням на голос, да приросли ноги к месту, сказать бы что, да срослись рты, рукой махнуть, да руки трипудовыми гирями связаны.

- Где тройка с бубенцами, полотенце с петухами? Или вашей машны только на коровье ботало хватило? Где вы резвого коня оставили, али удали молодецкой только тёлка впору? Почему к моим воротам подъехали? Али за старшую признали?

Прохладный ветер, посланный сквозь далёкий дождь, осторожно прикрыл калитку за вошедшей во двор девицей. Козёл дёрнулся в бричке, сбил в жёсткую, придорожную мураву взвизгнувшую гармонь.

- Ныне конь конём, а завтра кол колом. Ныне корова, а завтра стерва. Ныне золотая девица, а завтра холостяная полотница.

Высохшая под небом калитка осторожно царапалась о стойки у девичьих следов.

- Где это видано, чтобы лыковые холопы золотую девицу сватали!?

Звенящий голос щёлкнул бичом.

- Не гони постылого, не потеряешь милого. Первый нехорош, другой не пригож, третий беззубый, четвёртый нелюбый. Любовь зла, полюбишь и козла! Выходи, поцелуй жениха!

Синие огни лопнули вязким маслом в головах у парней, и закрытые веки с трудом удержали в глазницах выдавливаемые изнутри глаза.

- Куда ты, ерыжник, нежить поносная возглеватая, подёнщик безродный, ко мне, вящей упрестольнице со своим истомлённым зинутьём прёшь! Али прещения не понял!?

Голос гремел в пространстве, заполнил улицу, небо, рвал когтями растомлённое Солнцем тело, разъярённым ежом ворочался в мужицких головах. Калитка раскрылась резко, вколотило в пареньков что-то сухое, сделал их тела ломкими.

В девичьих глазах не было не злости, не ярости.

Только Гармонист привалился к бричке спиной, мелко елозил по земле ногами.

- Раскину печаль по плечам, пущу сухоту по животу. Кому на ком жениться, тому в того родиться. Собирай, лукавый, свою худобу-хворобу, да без почиву, как вреженный, во всю пору беги в свою нору.

Налетевшее облако рухнуло коротким грибным ливнем, смыло наваждение девичьим смехом.

Известный учёный-физик носил один и тот же костюм. Когда его спросили, почему его гардероб так однообразен, учёный ответил, чтобы не отвлекаться на выбор костюма. Представляете? В шкафу для одежды полтора десятка одинаковых пиджаков!? В двух томной «Энциклопедии лекарственных средств» описаны более двух тысяч лекарств отечественного и импортного производства. Да, процесс один.

Парни пили страшно. Очухались от сватовства через несколько дней. Почернели, с лица сошли. А Гармонист сохнуть начал. Места не находит. Смотрит своими опустевшими, большими глазами и молчит. На работе молчит, дома молчит. После смены пропадает куда-то. Через некоторое время Гармонист исчез.

Собаки! О, московские собаки! Сторожевые и гончие, болонки и терьеры, домашние и одичавшие. Разгуливающие стаями по ближайшим пригородам, посылающие самых отчаянных в городской центр, куда те добираются в электричках и в метро. И проводящие свою жизнь в квартире, отваживаясь на прогулку по балкону. О, собаки! Их используют для опытов и ставят им памятники. Собаки спасают людей из-под снежных лавин и от одиночества. Их считают священными и самыми кошмарными оборотнями.

Он не натаскивал ищейку, чтобы пробежать за ней с победным топотом по ночному городу. Он шёл по следу сам. Отшатнувшийся в высоту ветер, задёргивает, иногда, облаками звёзды. Послушное тело не видимо во мгле улиц, сливается с тенями домов и деревьев, отдаёт свою тень высокой полыни, торчащей пучками из-под безцветных заборов. Глаза, прищуренные даже в темноте, не выдадут желтоватым отблеском Лунного света, руки сами раздвигают податливые, влажные ветви, шлёпающие легонько по картузу, по плечам и бокам, осыпают невидимой росой, ноги сами чувствуют камни и ямы, сучки и корни. Он шёл по следу. Он выследил.

Новый, размером с русскую печь, крытый рубероидом сарай стоял на краю сарайного городка, через картофельное поле, на берегу затхлого, цветущего, неглубокого пруда. Узкое, длинное окошко, задёрнутое изнутри, законопаченные щели. Несколько раз из-за тонкой стены слышалось шевеление и мекание. Открывающаяся наружу, обитая изнутри дверь раскрылась не сразу, а после угрозы собрать сюда весь барак. За своё молчание о тайне, Он взял с Гармониста пол-литра водки в день.

Молчал Авдей, что скрипел плетень. Говорили в ухо, а разлетелось эхо, что скорлупа ореха. Скоро весь район, от Гранитного до Гнилуш, знал, что Гармонист из Дунькиной Деревни живёт в сарае с козлом. Компетентные органы оперативно отреагировали на городские слухи. Пригласили Гармониста для беседы, выясняли, почему тот ушёл из дома, достойно ли советского человека жить в одном помещении со скотиной, проверили разрешение на строительство сарая и содержание мелкого рогатого скота. Взяли расписку о сотрудничестве и отпустили.

А народ проходу не давал. На Дирижабельном, где Гармонист работал, виду не показывали, но за стол в обед с ним не садились. На улице бабы скалились, девки по вечерам пели обидные частушки, парни да мужики в него пальцами тыкали и плевали в его сторону сквозь зубы.

К концу лета иссох Гармонист до обглоданной шишки. Вместо глаз тусклые стекляшки.

Мать изошлась: Гармонист лекарств не пьёт, травы не помогают, молитвы не спасают. И порешили на барачном собрании: спасение одно,- Бригадир с его булатной шашкой.

Ай да в степи далёкой, ай да в широком поле, ай да ковали великие кузнецы мечи-кладенцы булатные. Ай да велик Силай ковал, ай да велик Наг заговаривал. Ай да сколь тех мечей выковано!? Ай да где те мечи!? Сгинули ль, ай да в курганы закопаны, неведомо. Ай да татарский хан, да ордынский шах, царь Ассатор, хранил один из этих мечей-кладенцов. Пуще вздоха Величайшего, пуще шепота Великого, строже ока своего. Ай да источается гора железная от клюва соловьиного, так текут времена, ай да в жизни человеческой и мгновения, - года.

Долго не могли красные отряды одолеть хана Ассатора. Подползали побитой собакой, получали удары сильнее прежнего. Мурлыкали кошкой, кусали собственный хвост. Налетали червлённой бурей, встречали зимнюю метель. Что придумали красные, чтобы победить хана Ассатора, не узнает никто. Одни в битвах полегли, другие в тюрьмах, да на каторгах сгинули. Ай да достался обломок заговорённого булатного меча-кладенца красному конному командиру. И выковал он из обломка меча шашку. И не знала та шашка поражения не в битве, не в бою, не в стычке. И висит та шашка на стене, в комнате сына красного конного командира, в соседнем бараке.

Здоровенный дед Демьян, отсидевший первый срок ещё при царе за потраву барского луга и вернувшийся недавно из очередной ходки за дебош в поезде, запойный Землекоп, копавший Канал и уважаемый за то, что мог выпить зараз огромное количество водки, выбраны были для сопровождения Гармониста к Бригадиру. Чахлого Счетовода с Дирижабельного отправили с ними потому, что только он мог рассказать, более-менее связно, историю сватовства.

И откуда сила взялась в иссохшем теле Гармониста!? Евонные ноги обхватил, прижав к своей груди руками, Землекоп, здоровенный дед Демьян держал Гармониста за подмышки, спиной открыл дверь соседнего барака. Да схватился Гармонист руками за косяки, чуть бы не вырвал из стены, да посмотрел на Землекопа, взвыл дико, вперив побелевшие глаза в небо, дёрнул ногами, затих.

В комнате, обставленной экспроприированной в Виноградово мебелью красного дерева, инкрустированной орехом и базальтовой пальмой, и сохранившейся кое-где слоновой костью, повыковаренной на домино, Гармонист заговорил второй раз за лето, после кабинета особиста.

Пристёгнутая поясным ремнём к левому боку, чуть наискосок, чтобы не мешала при ходьбе, отцовская шашка всё же топорщила полу пиджака.

Где-то в кабинетах Дирижабельного Умберто Нобиле и его передовые итальянские товарищи, поставив чашки с кофе рядом с чертежами, обсуждали устройство нового дирижабля, через год пролетевшего на воздушном параде над Красной Площадью. Где-то в Калуге, первый советский космоплаватель, товарищ Циолковский строил новые модели ракет. Где-то в Европе, известный физик, немецкий товарищ, Альберт Эйнштейн старался понять теорию всеобщего поля.

Никто не знает дороги, по которой шёл в ту безлунную ночь Бригадир.

Крепко ставил он свои сухие ноги, обутые в начищенные командирские сапоги, оставлявшие в размякшей земле полукруглые ямки подков. Но подготовленный кем-то город светился в самых тёмных местах новыми лампочками, сидели на цепях злющие псы, бросающиеся на прохожих, псы лишь сдавленно гукнули в след. Где-то спали ватаги полупьяной шпаны, задирающие всех и каждого. У Водников последняя московская электричка, не выбирая ритма для перегрохота колёс, разгонялась между двумя шлагбаумами. Со стороны водохранилища, затопившего деревню, выдохнул кто-то, разметал несколько созвездий.

А в Грибках горел свет в единственном окошке. Незамкнутая калитка открыла прибранный, свободный двор.

Затаил Бригадир дыхание и шагнул на крыльцо.

В тихом, остывшем ночном воздухе шашка выходила из ножен с тонким, переливчатым звоном, гремевшем между серебристыми звёздами громовыми раскатами. Дыхание рвалось на мелкие, судорожные сипения. Когда шашка тускло сверкнула тонким полотном булата, Бригадир глубоко вдохнул и с выдохом, плавно и сильно рубанул крест-накрест по дубовым доскам двери.

Эхо ударов раскатилось по двору, перевалилось через забор и улеглось среди кустов и деревьев. Только вверх, в свободное, пустое между звёздами небо, эхо неслось безпрепятственно. В сарае забарахтались куры, с огромного дуба напротив крыльца, зачирикали воробьи, каркнула ворона. Из-под крыльца выскочил огромный, зеленоглазый кот.

Дверь открылась не сразу. Через несколько минут дверь медленно и сильно наехала на Бригадира одним боком, выталкивая его с крыльца. Прикрытая рукой свеча наполнила светом плотную русую косу, зазмеилась по рукам, по рукавам опаловыми глазами, шевелила шаль, опахнувшую плечи невиданными переливами.

- Отдай паренька, не то зарублю.

Пересохшие губы не слушались, а сбившееся от ударов сердце не давало произнести ни слова.

- Здравствуй, суженный, здравствуй, ряженный. Не беда, что не зван, да горазд, если сам. Ведаю, с чем пришёл. Молодец, что один, что провожатых не взял. Твой знакомый оживёт, свой зарок он сам поймёт. А тебя не отпущу. Закружу, заговорю, заласкаю. Всех соперниц отведу, отвороты оторву.

В ту ночь Бригадир не вернулся домой. Через месяц Бригадир и Девица расписались.

Гармонист продал животину и сарай. Куда уехал, неизвестно. Как жил, где работал Гармонист, никто не знает. Во время Великой Отечественной его матери пришла похоронка.

Бригадир боролся за перевыполнение производственного плана на Дирижабельном, Девица выводила на опытном участке Тимирязевской академии в ДАОСе новые сорта пшеницы, да людей травами, да заговорами, да добрыми советами лечила. Жили ладно. Счастья не показывали, достатком не хвалились. Детей, вот, только не было. Всё у них в любви, да в согласии. Кроме одного. Строго настрого запретил Бригадир Девице подходить к шашке булатной. Снимет, иногда, шашку со стены, сверкнёт клинком, гукнет, гикнет по - степному, взвоет дико, по-конному, и рубанёт несколько раз. Со звоном и шипением резала шашка чистый, устоявшийся с запахом трав воздух комнаты.

Уже уехал в Италию передовой итальянский товарищ Умберто Нобеле со своей красавицей-дочкой Марией и преданной собачкой Титиной, оставив Советской Стране и рабочему классу передовое, крепко забытое искусство дирижаблестроения. Уже построили Гранитный. Взорвали церковь в Котово и разобрали все деревянные постройки в Виноградово на благоустройство бараков для рабочих.

Да вот, только, детей у Бригадира и Девицы не было.

Ай да, как загуляли по городу слухи, что приплывает в затон у Водников из далёкого моря-окияна Принц Русалочий. Да не просто так, а к Девице-красавице, Бригадировой жене. Не верил Бригадир шепоткам бабьим завистливым, отмахивался. Токмо возвращался Бригадир, однажды поутру, с продотрядом и увидел свою Девицу на берегу водохранилища у огромной ивы. Не придал бы Бригадир этому никакого значения, если бы не шаль, виденная им на первом свидании.

Слухи! О, слухи! Лживые, словно предвесенняя капель, вёрткие, словно позёмка, простые и правдивые, словно яичница. Да кто ж поверит, что Девица, - закладница, завещена родителями своими, ещё до рождения, Русалочьему Принцу, тайно приплывшему к пещере, найденной когда-то её прапрадедом!? Что творит Принц Русалочий блазу и родения коемуждо, кто помогает ему искать Бутыль Брюса и шашку, выкованную из меча-кладенца хана Ассатора. Что будет Принц Русалочий здесь столько, сколько нужно, что не может она дать слово не ходить к озеру, поскольку не в её это власти.

Простил Бригадир. Но встали между ними с того дня Принц Русалочий, шашка булатная, да чугунок с картошкой, разваленный шашкой, что кусок глины, да разрубленная столешница экспропреированного барского стола.

Прячется время за делами и заботами. Прошла зима. Вымела обиды метелями, выстудила боль морозами, загладила морщины снегом. Весной, на собрании, посвящённом первому мая и подведению итогов социалистического соревнования, Бригадиру не присвоили первого места из-за безпартийной жены. Да, к тому же, колдуньи.

Возвращался Бригадир домой после собрания поздним вечером. Шёл посередине пустого Лихачёвского шоссе. Дремлющий вечер окутывал его пряным запахом молодых берёзовых листьев. Раскопанный палисадник барака растекался ароматом цветущего табака. Жены дома не было. Резанул по глазам свежим шрамом выскобленный стол. Снял Бригадир со стены шашку, запахнул шинель и вышел из барака, раскидав по сторонам сладковатое дыхание палисадника.

Доподлинно известно, что шёл Бригадир в свою последнюю ночь по железнодорожной ветке, между переливчатыми сколами гранитных и мраморных плит и блоков, мимо кочегарки, мимо «керосинки», мимо деревянных, тогда, сараев склада слева от парка, мимо парка. Всю дорогу кидались Бригадиру под ноги камни и камешки, корни вздыбливали землю гибкими петлями, ветви деревьев и кустарников цеплялись за шинель. Взявшаяся невесть откуда стая бродячих собак кружила вокруг, подвывали, сверкали в Бригадира жёлтыми глазами. Но не подходили собаки, чуяли заговорённый булат. На том месте, где чернеет сейчас корявыми окнами избитый ветрами старый склад, на берегу овражка, встретил Бригадир Фиолетовую Принцессу. Срывались фиолетовые, синие, серебряные всполохи с накидки и рассыпались птицами звонкими, жуками и стрекозами твёрдыми, быстрыми, бабочками мягкими, слепящими, бились в высокие командирские сапоги ужи да медяницы. Ежи бросались под ноги, лягушки и ящерицы живым скользким ковром дорогу устилали. Через всё перешагнул Бригадир бездумно и твёрдо.

Подошёл по пищащему и хрустящему ковру к Фиолетовой Принцессе, посмотрел в запавшие, печальные глаза, в которых увидел весь мир свой и её, достал из ножен шашку булатную, из обломка меча-кладенца красным конным командиром выкованную, закричал страшно и рубанул от плеча.

В тот же миг гггромыхххнуло страшшшно, взззвыло пррространссство вокруг, закружилось оскаленными оранжевыми собачьими пастями, когтями да клювами жёлтыми, синими тигровыми клыками. Ожили Деревья, Кусты, Травы, рухнули с неба Звёзды, и рванулось на Бригадира из-за леса что-то яростное, маслянистое, душное и тяжёлое тонкими, жгучими, расплывчатыми, перехлестнувшимися перецветными прожилками явленного.

Скрутило, подхватило со страшным рёвом, выбивающим глаза и зубы, прижало к земле. Разбитые о Кусты и Деревья, разорванные о ветви и сучья, раздробленные Кустами и Травами, заглохли крики Бригадира. Не столько от боли, сколько от жути нечеловеческой и страха неземного дико кричал Бригадир, отмахивался шашкой. Да не отмахался.

Нашли его утром изломанного, рядом с разрубленной женой. Не было при нём шашки булатной. С тех пор поселилась неприкаянная Душа Бригадира сначала в развалинах акимовской избушки, а потом в складе. И пока не найдётся Бутыль Брюса, будет Душа Бригадира неприкаянной.

Легенды! О, легенды! Упругие и прозрачные, текущие прямой, широкой лентой и сверкающие тонкими оболочками, взбивающиеся кружевами сюжетных вывертов. Легенды, зреющие тысячелетиями и появляющиеся пред очами всполохами цветоскопа.

О, легенды! Живущие вокруг городов нежными перламутровыми раковинами.

То ли привиделось, то ли пригрезилось. Светлая полоса между небом и землёй. Солнце поднимает занавес. Очевидное, не меняющее формы, и, потому, не мешающее наблюдать величие ночного неба, днём запахивается в синий кафтан, чтобы не смущать наблюдателя. А вечером вновь оголяет плечи с жемчужной нитью Млечного Пути и раскиданными по груди каплями хрусталя.