В дверь позвонили. Я слегка протрезвел. А Павел заметно перепугался. Он замер с бутылкой рома. Мы были уверены, что это менты прочесывают квартиры.

– Прячься в шкаф, – сказал я.

– Там лежит шкура белого медведя.

– Вот и забирайся под нее.

– Что вы так переполошились? – ухмыльнулся Гриша. – Не надо никуда прятаться. Сидите тут.

Он вышел в прихожую. Щелкнул замок. Послышались голоса. До меня донесся терпкий аромат дамского парфюма. Гриша вернулся с симпатичной блондинкой в кожаной мини-юбке и ажурных колготках. На вид ей было лет тридцать пять.

– Это Натали, – сказал Гриша.

– Добрый вечер, господа, – ответила она.

– Павел, поздоровайся с тетей.

Павел встал и поклонился:

– Guten Abend, meine Frau^[5].

Бедный мальчик от смущения потом так и шпарил по-немецки чуть ли не весь вечер.

– Бонжур, мон ами, – ответила бабец. И тут же выпила коньяка.

Мне хотелось стать тигром и уволочь ее в комнату. Не для того, чтобы сожрать, конечно. Я еще протрезвел. Прикрыл ширинку руками. Поерзал. Стиснул зубы. Она была предназначена не мне.

Поболтав для приличия, она махнула еще одну рюмку и повела Павла в комнату. Я не знал, как к этому относиться. Я так и сказал:

– Не знаю, как к этому относиться.

Гриша посмотрел на меня:

– Малыш должен познать мир. Одним твоим Достоевским ты его в гроб загонишь. Он здоровый, молодой жеребец. А воздержание вредно. У него яйца скоро лопнут.

– Этого я не проверял, – буркнул я.

Из комнаты донеслись первые стоны. А затем вопль Павла:

– Wunderschön!^[6]

Они вернулись. Мы продолжили пить и закусывать. Павел сиял. Он усадил свою даму на колени и что-то нашептывал ей. А руку засунул под юбку, надетую задом наперед. Я беспокоился. Как бы он опять не поглупел. От таких дел мужики мигом теряют разум.

– Мальчик мой, – сказал Гриша, взглянув на часы. – У тебя не так много времени. Расходуй его с умом.

– Ты ведь сказал, у меня впереди вся жизнь.

– Я о другом. Натали скоро пора уходить. Если быть точным, через час сорок пять.

– Ты не останешься со мной? – спросил Павел.

Натали почесала ему подбородок, как котику.

– Завтра утром мне рано вставать. Очень много работы.

– Как жаль.

– Так что поспеши, – подмигнул Гриша.

Они снова ушли в комнату. Стоны, вопли, крики на немецком. Будто там открылся портал и из ада вылез Гитлер.

– Наш сын стал мужчиной, – сказал Гриша. – Выпьем за это.

Звучало бредово, но мы выпили.

Когда Натали ближе к полуночи ушла, Павел встал посреди кухни, возбужденный, в смысле эмоций, и сказал:

– Это был новый, удивительный опыт! Я должен все рассказать.

– Сынок, – ответил я. – Мы все это знаем.

– Кажется, я влюбился!

– Тебе так только кажется.

– Я хочу жениться на ней.

Я посмотрел на Гришу тяжелым взглядом: видишь, что ты наделал?

– Послушай, – сказал я. – Просто ты сейчас под впечатлением. После первого раза такое бывает. И у меня такое было. Есть много прекрасных женщин.

– Натали прекраснее всех!

– Я не спорю. Просто вряд ли она захочет за тебя замуж. Видишь ли, как бы тебе это объяснить… Ты же помнишь «Преступление и наказание»?

– О да! – сказал Павел. – Там старуху убили!

Глаза его нехорошо сверкнули.

– А ты помнишь Соню Мармеладову? Вот Натали и есть Соня Мармеладова.

– В смысле, ее отец алкаш? Тогда мы точно сойдемся!

– Отец ее и правда алкаш, – сказал Гриша. – А она проститутка.

– Я спасу ее!

– От чего? Ей все нравится. Ты найдешь себе чистую, невинную девушку. С таким-то умом!

Павел загрустил и пить стал меньше. Меня это беспокоило.

– Если хочешь, сынок, устроим тебе с ней еще одну встречу. Или две.

– К чему это все? Она меня не любит!

– Вот о том я и толкую, – сказал Гриша. – Не те книжки читаешь. Изучи химию. Тебе сейчас просто дофамин и серотонин по мозгам шибанули. Мне стоит заняться твоим воспитанием.

– Не пора ли тебе домой, Григорий? – спросил я.

– Скоро пойду. Только в сортир загляну.

Он вышел. Павел грустил.

– Сынок, выпей.

– Что-то мне совсем не хочется.

– Ты же знаешь, это необходимо.

Он вздохнул и выпил немного текилы. Скривился:

– В меня больше не лезет.

– Да что ты такое говоришь, сынок! Тебе нельзя не пить.

– Знаю, отец. У меня душа болит. Как я могу пить в таком состоянии?!

Вернулся Гриша:

– Мальчик мой, можно тебя на пару слов?

– Да, папа. Ты разрешишь, отец?

– Ты ведь взрослый, – проворчал я. – Как я могу тебе что-то не разрешать?

Они вышли. Хотелось подслушать их разговор. Но встать я не смог. И налил себе водки. Не сидеть же просто так.

Первым вернулся Павел.

– Отец, – сказал он. – Такое дело. Папа приглашает меня пожить у него. На несколько дней. Мне кажется, это правильно, если я буду жить на два дома, покуда набираюсь ума и знаний. Немного развеюсь. И ты от меня отдохнешь.

– Я от тебя не устал. И вообще, опасно тебе сейчас выходить на улицу.

Тут вошел Гриша:

– Это днем опасно. К тому же менты ищут слабоумного. А мальчик наш – Эйнштейн!

– Кто такой Эйнштейн? Jude?^[7] – спросил Павел.

– Не нравится мне эта затея, – сказал я.

– Малыш, подожди меня в прихожей. Хочу пообщаться с твоим отцом наедине.

– Да, папа.

Он вышел.

– Чтобы ты не скучал тут, скину тебе контакты Натали, – сказал Гриша, копаясь в телефоне.

– А есть кто-то бесплатный? И потом, сынок в нее влюблен. Я не смогу.

– Малыша я перевоспитаю. Забудет ее в два счета. Скинул тебе ее контакты. А ты уж решай сам.

Из прихожей послышался плач. Все-таки я себя преодолел, встал и вышел вслед за Гришей. Павел закрывал руками лицо и громко всхлипывал:

– О, Натали! Ich liebe dich so sehr!^[8]

– Идем, мальчик. Надевай башмачки, – сказал Гриша.

– Когда вернешь? – спросил я.

– Дня через три. Не бойся. Со мной он не пропадет.

– Заботься о нем, понял? Смотри, чтобы не трезвел. Сынок, ты слышал? Пей как можно больше!

– Ja, Vater^[9], – отозвался Павел.

Я собрал ему книжек. Гриша качал головой:

– Ну чего ты ему суешь-то? Лесков? Чехов? Фолкнер еще. У меня он будет читать экономику, химию, физику, высшую математику. Вернется, дочитает твою муру. Но лучше бы не надо. Вся эта писанина превратит его в размазню. Так и будет страдать по каждой шлюхе.

Павел всхлипнул.

Они ушли. А я остался один. Компанию мне составили остатки выпивки. Но с этой компанией я быстро расправился и остался один-одинешенек. Была глубокая ночь. В форточку сифонил приятный, освежающий сквозняк. Под лампочкой, свисающей с потолка, кружился мотылек. Потом обжегся и упал на стол. Я заплакал. Но быстро взял себя в руки. Вытер слезы, сопли, слюни и увидел, что мотылек жив. Он ползал среди тарелок, рюмок, бутылок, нашел дольку огурца и впился в нее хоботком. А подкрепившись, вновь стал виться вокруг лампочки.

Я решил позвонить бывшей жене в Нью-Йорк.

Мы не виделись десять лет. Долго не общались. Одно время я пытался наладить с ней связь, чтобы быть в курсе, как дела у моего малыша. Ничего не вышло. Лишь раз, года через два после ее отъезда, мы созвонились. Я хотел поговорить с сыном. Получилось не слишком удачно. Он почти забыл русский язык. И мы общались на причудливой смеси английского, русского и почему-то испанского. Сын жаловался, что какой-то Мао дал ему поджопник в школе. Потом они исчезли из поля зрения. На письма жена не отвечала. Сменила номер телефона. Оставалось гадать, что там у них происходит. Я тосковал и пьянствовал. Второй раз женился и немного утешился. Правда, ненадолго. В позапрошлом году бывшая жена добавилась мне в друзья и стала писать длинные сообщения. Ей одиноко, она ужасно скучает, а сын растет безотцовщиной. Обиды были забыты. Она присылала фото, свои и сына. Я воодушевился. Уже видел, как продаю квартиру, свой хилый бизнес и покупаю билет в Нью-Йорк. Происходит воссоединение семьи. Сын взрослый, меня плохо помнит, но это не страшно. Вспомнит. Потом жена опять куда-то пропала. Перестала писать и отвечать на сообщения. Объявилась спустя полгода и призналась: после развода с американским мужем она стала крепко квасить и в один из запоев вспомнила вдруг обо мне. Но, слава богу, протрезвела и вовремя опомнилась. Она так и сказала:

– Слава богу, я протрезвела и вовремя опомнилась.

– При чем тут Бог? – ответил я.

И вот я снова звонил ей. Заранее злой. Я был уверен, что не дождусь ответа. Но ошибся.

– Халлоу, дарлинг! – сказала Света.

– Это я, – сказал я. – Ты что, не узнала?

Она мерзко захихикала и долго не могла успокоиться. Я молча ждал. И продолжал злиться.

– Да узнала, узнала! Я тут травки покурила, мне хорошо. Ах, как мне хорошо!

И снова стала ржать.

– Наркотики! – крикнул я и схватил бутылку. – Ты употребляешь наркотики при ребенке! Как тебе не стыдно?!

Она умолкла. И спросила таким голосом, будто сдерживала рвотные спазмы:

– Каком еще ребенке?

– Наш сын, Павел! Тьфу ты, я хотел сказать Саша.

– Во-первых, не Саша, а Алекс. А во-вторых, он давным-давно не ребенок. Алекс три месяца уже живет в Бостоне, учится в университете. Ты чего хотел?

А чего я хотел? Хотел сказать, что мне горько и одиноко, за окном тьма и‚ кроме бутылок‚ у меня ничего больше нет. И никого.

– Знаешь, – начал я.

Но Света перебила меня новым приступом идиотского смеха. Я ей даже позавидовал. Мне бы тоже хотелось беззаботно хохотать.

– Дай мне его номер. Хочу поговорить с ним.

– А-ха-ха-ха-ха-ха, – ответила Света. – Оу, фак, а-ха-ха-ха-ха-ха.

– Ты слышишь?!

– Слышу, да. У меня есть уши. Две штуки. Они растут у меня из головы. А-ха-ха-ха-ха. И два глаза. Они вставлены мне в голову. А-ха-ха-ха-ха. И две ноздри, я ими дышу и нюхаю. А-ха-ха-ха-ха.

– Что? Ты еще и нюхаешь?

– Две руки. Две ноги. Одна вагина, – сказала Света. – Ты ее никогда больше не увидишь. Ты ее потерял навсегда, дарлинг. Она теперь в свободном плавании. А-ха-ха-ха-ха.

Дальше говорить было бесполезно, но я продолжал упорствовать:

– Дай мне номер Саши.

– Какого такого Саши?

– Моего сына.

– Он Алекс. Повтори. Алекс Джонсон. А-ха-ха-ха-ха.

– Скинь мне его номер.

– Да нужен ты ему!

– Это не тебе решать.

– Он тебя даже не помнит толком. Ни разу никогда не спросил, где наш папочка. А-ха-ха-ха. Ой, нет, вру! Он спрашивал, где его папа Рэнди. Рэнди – это мой бывший муж. Он яхтсмен. Ты знаешь такое слово – яхтсмен? А-ха-ха-ха-ха. А сейчас я встречаюсь с Карлом. Он чесночный король.

Спустя некоторое время Света пришла в себя, но продолжала издеваться. В итоге мы наорали друг на друга, и я нажал «отбой». Да так сильно ткнул пальцем в иконку, что экран слегка треснул. Отдышавшись, я допил из всех бутылок. Легче не стало. Мотылек снова обжегся о лампочку и упал мне на колени. Я взял его в руки и сказал:

– Малыш, мой маленький малыш!

Он очнулся, выпорхнул и снова устремился к лампочке. Как Икар.

В дверь позвонили. Я спьяну решил, что это вернулась Натали. Она в меня влюбилась, решила завязать с проституцией и посвятить мне свою жизнь. Я кинулся к двери, насколько хватало прыти, и открыл. Там стояли два мента. Участкового я узнал сразу.

– Зотов Виктор Михайлович, – пробормотал он. – Это мой заместитель Тер-Овсепян Нарцисс… Как у тебя отчество, все забываю…

– Месропович.

– Нарцисс Месропович.

– Нарцисс?

– Да, такое имя. А что? Не нравится? – спросил заместитель.

– А я думал, это Натали вернулась, – пьяно признался я.

– Вернется, – успокоил Зотов, принюхиваясь. – Кто‚ кроме вас‚ сейчас находится в квартире?

– Мы с мотыльком, – ответил я, немножко сползая по косяку.

– Это ваш друг? Пригласите нас войти?

– Входите, конечно. Только бухло закончилось.

– Ничего страшного, – сказал Зотов.

Они вошли. Участковый достал фотографию и показал мне. На ней был Павел: глаза разъехались, рот приоткрыт, подбородок мокрый от слюней.

– Знаете его?

– Ага, – сказал я. – Все время вижу во дворе привязанным к дереву за поводок.

– Теперь он пропал. Мы вот делаем обход.

– А пацан-то не такой уж идиот оказался. Свалил от старой садистки.

– Мы осмотрим квартиру, – ответил Нарцисс.

– Валяйте, тут его нет, – сказал я, проглотив слово «сейчас».

Зотов заглянул в туалет, осмотрел сверху вниз, зашел и закрыл дверь. Послышалось журчание.

– Тяжелая у нас служба, – вздохнул Нарцисс.

Я ушел на кухню, проверил бутылки. Везде было пусто. Зотов и Нарцисс, негромко переговариваясь, ходили по квартире. Скрипнула дверца шкафа.

– Смотри, медвежья шкура, – донесся голос Нарцисса. – Белый медведь. Никогда живьем их не видел.

– Сходи в зоопарк, – ответил Зотов.

– А сколько книг! Может, он писатель?

Я слил из всех бутылок оставшиеся капли в рюмку, набралось грамм десять. Но выпить не успел. Они пришли на кухню.

– Это что, ты сам все выдул? – спросил Нарцисс, указав на бутылки.

– Друзья помогли, – ответил я.

– Кстати, а где твой друг?

– Какой еще?

– Мотылек какой-то, ты говорил.

– А вон он, – махнул я рукой в сторону лампочки под потолком.

Они посмотрели.

– Шуточки, – сказал Нарцисс.

Зотов снял фуражку, почесал голову.

– Если вдруг что-то узнаете, мало ли, сообщите нам.

– Я знаю только то, что не знаю ничего, – ответил я и, поборов смущение, допил из рюмки причудливый коктейль из коньяка, виски, джина, текилы, рома и бальзама. Мелькнула пьяная мысль получить патент на рецепт этого коктейля и разбогатеть.

– Чем вообще занимаешься? – спросил Нарцисс.

– Живу свою жизнь.

– Работаешь?

– На рынке.

– На рынке? – переспросил заместитель. И оживился. – Я там тактические кроссовки купил, они через две недели развалились.

– Бывает, – пожал я плечами. – Но я продаю книги, пластинки, значки. Обувью не занимаюсь. Вас‚ случайно‚ не интересует «Некрономикон» пятнадцатого века? Или первое посмертное издание речей Ленина?

– Ленина, – повторил печально Зотов. – Просрали мы Ленина. Идем, Нарцисс.

Они ушли. Я позвонил Грише.

– Что, уже соскучился? – спросил он.

– Вы добрались?

– А куда мы денемся?

– Павел что делает?

– Пьет. Что же еще? И присматривается к учебнику по высшей экономике.

– У меня сейчас менты были, – сказал я. – Делают обход.

– Вот! – крикнул Гриша. – Значит, правильно я Павла забрал.

– Вернуть не забудь.

Гриша промолчал. Послышался голос Павла:

– Это отец?

Очень хотелось, чтобы он взял телефон и что-нибудь мне сказал. Например: «Отец, я люблю тебя и очень скучаю!» Но трубку он не взял и ничего не сказал.

– Ладно, – сказал Гриша. – Завтра увидимся. Сладких снов!

Сладких снов не было. Я провалился в пьяную, тошнотворную тьму и проснулся под утро с жутким похмельем. Лечиться было нечем. Мучила жажда, но обычная вода в меня не лезла. Кое-как удалось выпить половину стакана, сдерживая рвотные спазмы. Внутри головы мчались, будто наперегонки, сотни товарных составов. Я улегся, непроизвольно принял позу эмбриона и постарался замереть. Колеса вагонов вместе с болью выстукивали поток разных мыслей, в основном панических. Страшно было умереть тут, превратиться в мумию и пролежать несколько лет. Хватиться меня некому. Гриша вряд ли станет переживать о моем исчезновении. Никакой он мне не друг, говоря по правде. А Павел? Будет ли он переживать, если я пропаду?

Я ворочался в липком поту и в трясучке, дожидаясь утра. Потом неожиданно уснул болезненным, похмельным сном. Проснувшись, почувствовал себя еще гаже. Павлу хорошо. У него никогда не будет отходняков, потому что он не просыхает. Да еще и с пользой для себя. Что это за странный дар Божий? Или не Божий?

Нужно было собраться и доползти до алкомаркета. Возник небольшой план. Возьму две-три бутылки сухого вина, может быть, молодого португальского‚ и потихонечку слезу с отходняка. Главное, растянуть эти три бутылки на весь день. Завтра станет легче. Этот способ был проверен множество раз. Правда, не всегда работал. Вино выпивалось в течение пары часов, а дальше в ход шла тяжелая артиллерия. И запой успешно продолжался.

Но сейчас я решил удержаться любыми судьбами.

Завязать шнурки оказалось не под силу, и я не стал мучиться. Сунул ноги в ботинки да так и пошел. Впрочем, здесь больше сгодится слово «пошкандыбал». Земля под ногами покачивалась, дома надвигались, будто стенки гигантского пресса, скачущие туда-сюда шнурки норовили заплести мне ноги и уронить меня мордой в асфальт. Каждый встречный прохожий, казалось, внимательно меня разглядывал и хотел убить. Я мысленно материл их всех. Во дворе я увидел старуху. Она ходила от подъезда к подъезду и расклеивала объявления. Ведьма, ее бы я точно порешил без всякого сострадания.

Не скажу, что этот поход в алкомаркет был самым долгим и мучительным путешествием в моей жизни, но его я запомнил надолго. Конечно, там была очередь, никто никуда не спешил. А я стоял, обняв бутылки, и предсмертно проклинал весь мир. Кажется, в какой-то момент пробормотал что-то вслух. Стоявший передо мной жирный мужик недовольно оглянулся. В руке он держал корзину, доверху наполненную продуктами. «Скотина, – подумал я, – не мог за своей свинской жратвой пойти в обычный магазин? Тут люди бухло покупают, а не хлеб, майонез, чипсы и тушенку. Чтоб ты лопнул, гад, лопнул и разлетелся на вонючие лохмотья».

Вместо того чтобы лопнуть‚ он долго рылся в кошельке, выбирал какую-то мелочь, ронял, разглядывал, прятал, искал другую мелочь. Я не сомневался, что он это делает специально. В конце концов он справился, но еще долго складывал покупки в пакет, закрыв кассу своим жирным задом.

Наконец я не выдержал.

– Нельзя ли подвинуться? – спросил я.

Он оглянулся:

– Чего сказал?

– Подвинься, говорю. Мне тут до китайской Пасхи ждать?

– Подождешь, – ответил он.

На выручку пришла кассирша:

– Пройдите на соседнюю кассу.

Я сделал два шага в сторону и чуть не грохнулся, наступив на шнурки. Жирный мужик вдруг обрел способность двигаться быстро, наполнил пакет и ушел. Я расплатился и вышел следом. Две бутылки лежали в пакете, а третью я немедленно открыл и присосался. Вино действовало небыстро. Присев на лавочку у входа, я минут за десять выпил больше половины бутылки и почувствовал себя более-менее живым. Смог даже закурить. Потом захотелось поесть. Но еда меня сейчас мало интересовала. Я завязал шнурки и в один присест допил вино. Не скажу, что вскоре после этого я себя почувствовал так, будто очутился в раю. Но солнце явно засияло ярче, трава сделалась зеленее, дома отодвинулись, а люди больше не пугали. Из алкомаркета вышла поддатая дама лет сорока пяти, с полным пакетом пивных бутылок. Она мне показалась настоящей красоткой. Хотя, конечно, это было не так.

Немного поразмышляв, я вернулся назад и купил 0,7 водки. Мой план по выходу из запоя катился в тартарары. Я это прекрасно понимал, но‚ как обычно, сделать ничего не мог. Да и не особо старался. Тут нужна сильная воля. А у меня слабая воля. А может, вообще ее нет и не было никогда. Зато в голове выстроился новый план. Прихожу домой и продолжаю разгоняться водкой. Вино приберегу на потом. Еще можно попробовать связаться с Натали. Гриша собирался, кажется, скинуть ее контакты. Денег, конечно, жалко, но со мной в таком виде и за деньги не каждая ляжет.

Заходя во двор, я вспомнил, как пришел однажды в дрочильню. Мастерица была пьяная и сказала, что отдрочит мне ногами, это новая мода, а она хорошо умеет. И первым делом врезала мне по яйцам, потеряв равновесие. Я заорал от боли и возмущения. Пришла администраторша. Дрочильщица пыталась встать.

– Что же это такое, Лера? Опять ты за свое? – сказала администраторша, но как-то мягко и ласково.

Я прикрылся руками, почему-то застеснявшись.

– Сейчас мы все сделаем, молодой человек, – продолжала администраторша.

На вид ей было лет пятьдесят пять. И выглядела она как добрый школьный завуч. Она протянула ко мне холеную руку…

– Эй, дятел! – крикнул кто-то, прогнав приятное воспоминание.

Администраторша оказалась умелицей.

– Слышь, ты, дятел!

Ко мне шли двое. Первый был жирный мужик, тот самый, который мешал мне в очереди. Второй – жирный пацан непонятного возраста‚ с большой кучерявой башкой и туповатым выражением лица. На вид ему можно было дать и тринадцать, и семнадцать, и двадцать пять. Ожирение и тупость замаскировали реальный возраст. От воспоминаний у меня встало, пришлось прикрыться пакетом. У пожилой администраторши была холеная рука, красивый маникюр, кольца. Делая дело, она высунула кончик языка.