Глава 4. Побочные эффекты

Воспоминания, иллюзии, чувства, мысли – всё смешалось в кучу. Вместо мозгов в голове был один сплошной гудящий кисель. Ему казалось, он ещё слышал отзвуки острова: тихий шёпот шелестящей на ветру листвы, щебет птиц, шум волн, накатывающих на песок… Но стоило чуть напрячься, сфокусировать взгляд – и мираж рассеивался, оставляя лишь холодный металл и ощущение пустоты. Даже воздух тут был странным, сухим, каким-то… безвкусным.

Всё это место было неправильным, оно… дышало. Да, он видел это. Видел, как стены медленно, едва заметно глазу, ходят, расширяются и сокращаются. Если быть достаточно внимательным, если хорошенько прислушаться, можно было услышать утробный гул гигантского железного сердца. Как будто находишься глубоко в чреве огромного механического кита.

Это… реально?

Последнее, что Кай помнил – как маялся от скуки в одной из комнат, куда его проводили, наказав чувствовать себя как дома, потому что технически это и было «дома». Бродил кругами, лежал, глядя в серый потолок, наблюдал за этим монструозным пульсом. А потом боль начала нарастать. Мигрень не проходила с самого пробуждения, но теперь она будто распространилась всюду, как агрессивная опухоль. В ушах снова начинало звенеть. Тело бросило в жар, суставы ломило. Его подташнивало, а вскоре и удары сердца стали настолько нестерпимо оглушительными, что пробивались сквозь этот мерзкий звон. Было ли то сердце чудовища, или его собственное?

Очертания предметов размывались, искажались. В одну секунду он смотрел на дверцы шкафа с барахлом, а в другую из него уже начинали прорастать лианы и папоротник. Кай подскочил с постели – и всё окончательно пошло кругом. Держась за стены, он побрёл прочь. В конце концов, должны же были в этом месте быть хоть какие-то обезболивающие? Чем сильнее – тем лучше.

Всё обострялось. Удары ботинок о пол походили на взрывы снарядов, свет ламп в потолке резал сетчатку, и вспышки боли прошивали от кончиков пальцев до самого ствола мозга. Он готов был поклясться, что слышит, как электричество бежит по проводам, там, внутри, в глубине этих стен… А потом появилась она. Единственный образ, который преследовал всюду. Какой бы из миров ни оказался настоящим – её мёртвые глаза были в них обоих. Это не могло быть простым совпадением.

На сей раз ей не сбежать. Он поймал её, был так близок к цели… почти выбил из неё правду, но вдруг собственные руки начали весить целую тонну, даже воздух в лёгких, а тело сделалось ватным, вялым. Затем, точно благословение свыше, всё исчезло в один миг, и сознание провалилось в непроглядный туман.

Во мгле было тихо, одиноко и ужасно холодно. Она обволакивала, обхватывала своими ледяными когтистыми лапами, убаюкивала и уносила бурным течением. Даже боль отступила под её устрашающим натиском, и он, скованный и обездвиженный, просто позволил нести себя вперёд, окружённый темнотой, пока зловещую тишину не нарушил девичий голос. Совсем далёкий, он доносился скорее неясным эхом, но, чем дальше несло течение, тем яснее звучала мелодия. Кто-то пел ему. На мотив колыбельной голос ласково повторял по кругу, что всё в порядке, что нет никаких забот и можно закрыть глаза и забыть обо всём. Он казался знакомым, и всё же Кай не узнавал его, но мелодия отзывалась воспоминаниями, старыми и тёплыми, которые, впрочем, ему всё ещё не удавалось распознать, и словам так сильно хотелось верить, что, как только песня затихла, иллюзия покоя начала трещать по швам, и короткий штиль сменился нарастающей бурей.

Ему мерещились шорохи. Темнота словно была живой, сотканной из теней, окруживших его, из которых в любой момент должно было выскочить неизвестно что. И неясно, что было лучше – плыть одному в этой тьме или вдруг узнать, что ты здесь совсем не один. Так или иначе, Каю не оставалось ничего иного, кроме как вслепую блуждать в этом месте, которому, казалось, не было конца, в надежде увидеть просвет, и чем сильнее росло отчаяние, тем более ясно он начинал понимать, что потеря курса – явление не только топографическое. Оно может идти изнутри. Оно сидит в голове.

У пустоты не было границ, не было здесь и ощущения времени, однако, когда он уже готов был смириться, отдав себя на волю судьбе, свет, столь яркий, что невозможно смотреть, вспыхнул впереди. Больно. Кай зажмурился, прикрыл глаза рукой и, дождавшись, когда сияние утихнет, вновь взглянул туда, где теперь виднелся белый тоннель, в конце которого пробежал силуэт. Один раз, другой, третий. Образ подкрадывался всё ближе и выглядел при этом смутно знакомым, но рассмотреть его никак не удавалось – все детали словно нарочно размыли, оставив лишь мутное пятно с едва различимыми очертаниями. Чёткими и яркими оставались только волосы – розовые, собранные в мелкие косы. Кай силился вспомнить, до скрежета зубов пытался заставить мозги работать, но без толку. Чем сильнее он старался, тем более размытой становилась картинка. И пусть не получалось выудить из памяти ничего, по какой-то причине он отчаянно не желал, чтобы фигура исчезала.

Она не могла оставить его здесь одного. Снова.

– Не уходи… – взмолился он, но собственный голос растворился во мгле.

Это… реально?

***

Все трое стояли вокруг спящего капитана в некоторой растерянности и только озадаченно таращились.

– И… что с ним делать теперь? – заговорила первой Ева. – Полагаю, медика в вашей команде нет?

Айя пожала плечами.

– Да как-то не было нужды. С ранами и травмами сами справлялись – дело привычное. А это… Не знаю, оставим тут. Пускай проспится. Сам как-нибудь оклемается.

– А если очнётся и снова начнёт барагозить? Или ему станет хуже? Видала я несколько наркош в своей жизни. Зрелище то ещё.

– Подтверждаю, – вклинился в дискуссию БАК. – Тошнота – распространённый симптом в подобных случаях, а асфиксия, вызванная рвотными массами, – частая причина летальных исходов.

Айя брезгливо скривилась.

– Гадость какая. Слишком бесславная и нелепая смерть даже для этого придурка.

– Придётся приглядывать за ним, – подытожила Ева, и все вдруг подозрительно притихли.

В воцарившемся молчании можно было услышать глубокое и рваное дыхание дрыхнущего Кая. Ева ждала хоть каких-то дельных предложений, но вместо ответа Айя и Чувак только переглянулись и, не сговариваясь, словно читая мысли друг друга, дёрнулись в едином порыве, и каждый застыл, коснувшись пальцем кончика собственного носа.

– Чур не я! – воскликнула Айя, а бортмеханик просто замотал головой, и оба с гладенькими ухмылками перевели взгляд на ничего не понимающую Еву.

– Погодите-ка…

Чувак отсалютовал и припустил к выходу так быстро, будто где-то вспыхнул пожар, Айя же подошла ближе и похлопала Еву по плечу.

– Что ж, добро пожаловать на борт! Поздравляю со вступлением в дружные ряды экипажа! С этого момента ты будешь исполняющей обязанности младшего медицинского персонала!

– Чего?

Огорошенная новостями, Ева с трудом улавливала масштабы свалившейся на неё подставы, но было уже поздно.

– Рассчитываю на тебя! Хорошенько постарайся! Удачки! – Айя подняла кулаки в подбадривающем жесте и, плохо сдерживая злорадные смешки, пулей рванула за слинявшим бортмехаником, не оставив Еве никакого выбора.

Тут-то до неё и дошло. Наглядный пример того, что инициатива наказуема, а скудный паёк и койко-место хочешь не хочешь, а отрабатывать придётся. Даже если в пассажиры, и уж тем более – в члены экипажа, ты совсем не рвалась. Не умеешь – научишься, не хочешь – заставят.

Обернувшись, Ева с тоской посмотрела на непривычно безмятежное лицо Кая и устало вздохнула. День, когда этот человек перестанет быть причиной её головной боли, станет счастливейшим днём в её жизни.

К счастью, участь новоиспечённой медсестры оказалась не настолько печальной, насколько представлялось удручённому последними событиями воображению. Во всяком случае, без непредвиденных извержений пищеварительной системы обойтись удалось, а сам пациент, не в пример своей бодрствующей версии, показывал образцово-показательное поведение – спал себе спокойно и не буянил. Первые часов десять. Ева даже успела потерять бдительность и, закончив прибирать устроенный им бардак, задремала от скуки за столом неподалёку, когда странный шум вернул её обратно в реальность.

Сперва ей показалось, что Кай очнулся. Голова моталась из стороны в сторону, губы шевелились, вроде и звуки какие-то изо рта вырывались, но она не могла разобрать ни слова. Он бредил. Пот выступил по всему телу, дыхание стало громче, тяжелее. Он продолжал вздрагивать, точно убегал от чего-то, уворачивался от атак невидимого врага, и всё бормотал бессвязно, прерывисто. Подойдя ближе, Ева осторожно коснулась его лба, и в тот же самый миг Кай замер, будто ничего и не было. Почему-то она и сама замерла. Не то ждала подвоха, не то боялась, что если шелохнётся, он снова начнёт метаться. Только когда его дыхание стало ровнее, она вышла из оцепенения и сверилась с данными аппарата – всё верно, ей не показалось, его температура подскочила. Не самые хорошие новости, но и не настолько плохие, чтобы поднимать панику. Ева решила понаблюдать немного, прежде чем бросаться за помощью к БАКу с просьбами зачитать справку по всем имеющимся медикаментам, половину из которых сам же горе-капитан благополучно разбил. Однако, ещё через пару часов этот гад в очередной раз перепугал её до чёртиков.

Уставшая, голодная и совершенно разбитая, Ева вновь попыталась тихонечко прикорнуть в уголке, когда послышался глухой звук удара, а за ним раздался шумный хрип. Резко распахнув глаза, она подскочила с места. То, что происходило с Каем, больше напоминало припадок. Его трясло, тело пробивало судорогами. Но ещё сильнее пугало его лицо: пересохшие губы, приоткрытые, словно в немом стоне, широко распахнутые глаза… Могло показаться, что он наконец пришёл в себя, но в этом взгляде не было ни капли осознанности. Он глотал, мышцы конвульсивно сокращались, грудь высоко вздымалась с каждым частым вдохом, но он оставался где-то далеко, не спал и не бодрствовал.

Его лихорадило. Пот пропитал одежду, а по горячей коже пробегали волны мурашек. Ева в растерянности взяла его за руку и тогда с удивлением почувствовала, как окаменевшие мышцы медленно расслабляются под её ладонью. Как будто слабое ощущение чужого присутствия помогало успокоить перегруженную нервную систему. Это напомнило ей о временах из далёкого детства. В памяти отложилось слишком мало моментов, но Ева отчётливо помнила ночные кошмары и тот раз, когда впервые столкнулась с сонным параличом. Паника, чувство беспомощности и невозможность избежать монстра, который абсолютно точно пришёл за ней и выжидал там, в темноте… Она была ещё слишком маленькой, чтобы знать, что бояться нужно вовсе не монстров. И лишь когда женщина, заменившая ей мать, оказывалась рядом, когда гладила её по волосам и напевала тихонько, лишь тогда ощущение реальности возвращалось, а чудовища растворялись во мраке. Ева сама не заметила, как начала петь. Ту же самую старую песню, в которой теперь обещала Каю, что всё будет хорошо, если отпустить тревоги, если забыть обо всём, если закрыть глаза и просто поспать ещё немного.

Осознание того, что она делает и для кого, пришло только на третьем куплете, и Ева одёрнула себя.