Он проходит по арене и задирает голову все выше. Оркестр подыгрывает ему отрывистую и бодрую мелодию, под которую силач еще сильнее расправляет плечи. Пусть любуются им и видят его точеную фигуру во всей красе. Его рост превышает два метра, а мускулы как будто вылеплены из камня. Пусть знают, что сегодня детишкам нечего бояться, и они могут спать спокойно. Силач отыщет всех обидчиков и накажет их. Пусть его потерянные девочки и мальчики будут под его защитой, пока солнце высоко в небе. Силач ловко стоит на руках, перескакивает с одной руки на другую, когда на ноги они кладут тяжелую гирю. Не бойтесь, потерянные мальчики и девочки, силачу вовсе не тяжело. Как может быть тяжело такому сильному человеку? Силач перескакивает с рук на ноги и ловит в воздухе гирю. Он прогибается под ее весом и хмурится, но лишь, чтобы посмешить детишек, ведь на самом деле ему не бывает тяжело. Силач смеется и бросает ее высоко над головой. Пока тяжелая гиря снова летит к нему в руки, он снова красуется перед зрителями, а после ловит ее одним пальцем.

На широкой шее силача повязан красный платок, а руки изрисованы разными рисунками. Силач снова крутится во все стороны, красуется перед потерянными мальчиками и девочками и старается все сильнее под их заливистый смех. Оркестр играет все громче, но ему никак не удается перекричать счастливых детей. На прощание Силач подхватывает несколько детей и усаживает их на свои плечи. Пока они радуются рядом с Силачом он только и рад стараться, выкручиваться в неестественных позах и веселить детей своим каменным телом.

Время Силача подходит к концу, и он удаляется за кулисы. В фургончике его ждет тишина и суровая правда, которую не скрыть даже платком на шее. Хромая на обе ноги, Силач втискивается в фургон, но колеса больше не трещат под его весом. Когда стенки фургона смыкаются и укрывают своего ребенка от чужих глаз, Силач выдыхает. Израненной мускулистой рукой он тянется к платку и зажмуривается перед тем, как дотронется до шелковой ткани. Силачу страшно и больно снимать лоснящуюся ткань с себя, но иначе он попросту не сможет. Мозолистыми пальцами Силач развязывает платок и тот струится по шее, срастается на конце с кожей, будто бы вросший намертво. Силач сгибается пополам под весом собственной боли и хрипло стонет. За спиной вырастает чужой силуэт, и холодная рука дотрагивается до платка. Она пришла помочь, а он позволит ей оказаться рядом.

Следом за платком с Силача лоскутами слетает все остальное. От Силача теперь не остается ни капли того мощного и величественного силуэта. Куски кожи, мышц летят на пол следом за платком. Будто бы бабочка из куколки Силач расправляет плечи и стонет тоненьким голоском. Силач остался под куполом цирка. В маленьком фургончике он не может долго оставаться в этом обличии, и она обязана сорвать с него все маски, все кожу и мышцы. Когда с тела опадают последние остатки прежнего обличия, Силач видит в зеркале тонкий силуэт хрустальной фигурки. Она покрыта трещинами и сколами. Она разбита чужими руками. Она не может даже передвигаться своими силами. Она сильна и величественна, но только под метрами чужой кожи и мышц.

Хрустальная фигурка смотрит на себя в зеркало и обливается холодными слезами. Ей противно видеть себя без мощи и силы, с которой она привыкла появляться перед маленькими мальчиками и девочками. Маленькие детки, удивленно распахнув большие глазки, так жадно смотрели на каменный силуэт и так уверенно сидели на широких плечах, веря в то, что Силач сможет защитить их. А теперь Силач не может даже повернутся без новой трещины на хрупком силуэте. Не осталось в ней былой силы и красоты, а слабость в себе она так и не научилась принимать. Она подошла со спины и коснулась горячими руками холодного хрусталя. Фигурка вздрогнула и пошатнулась. Детишки с удовольствием тянулись к Силачу, к здоровому горячему телу, но никто не хотел соприкасаться с разбитым хрусталем, рискуя порезаться или замерзнуть, а она все равно тянулась.

Только она и только маленький фургончик принимал без остатка любого побитого и поломанного. Только они на всем белом свете могли подарить тепло тому, кто забыл, что его сердце не хрусталь. Пока Силач купался в лучах славы при свете софит, хрустальная фигурка согревалась в чужих руках и знала, что завтра у нее все еще будет место под солнцем.

Женя

Хорошо. Все будет хорошо… хорошо. Хорошо перестало быть, как только стены больничной палаты заменили все остальное. Женя до сих пор видит этот белый потолок и слышит причитания матери под ухом, когда так сильно хотелось тишины. Хотелось кричать, бороться и громко ругаться на всех вокруг и на себя. Бороться мама не позволяла, а кричать и ругаться у Жени не было сил, ведь все в итоге будет хорошо. Женя снова услышала это слово, которое за количеством повторений потеряло свой смысл, и проснулась рывком, словно выныривая из ледяной проруби. Руки дрожали, а горло пересохло, что даже слово сказать тяжело. На соседней кровати спала Ася. Тихо сопела и ворочалась, заставляя натянуто скрипеть кровать. Хорошо ей… хорошо. А Женя больше не уснет. Она даже пытаться не будет, ведь знает, что не уснет. Если ляжет обратно, то снова будет перебирать по кусочкам тот день, когда ниточка оборвалась и мама сильно плакала. Все и так пережевано донельзя, нечего больше думать и вспоминать. Надо двигаться дальше. И все будет хорошо… хорошо.

Тихонько, на цыпочках Женя вышла из комнаты и направилась в зал. За окном еще темно, но где-то над лесом желтели солнечные лучи. Женя натянула на ноги кроссовки и выглянула на улицу. В одной футболке прохладно, и Женя съежилась, передернув плечами. Возвращаться в дом за курткой она не хотела, ведь тогда она непременно кого-то разбудит, и придется объяснять, почему она так рано проснулась и зачем пошла на улицу. Переборов холод, Женя распахнула руки и, подобно маленькому воробушку, побежала вверх по улице к главному зданию. Ноги тут же заныли, как и тогда, в середине апреля, когда Женя рискнула пробежаться до костра. Кости тогда будто бы сковало винтами, и каждый сустав вывернуло наизнанку. Женя тогда дотерпела и добежала. Нельзя так, а она все равно терпела. Женя не слабая и умела перебарывать себя. Этому еще с детства научили, когда забрали маленькими девочками с тонкими ручками и ножками в большой зал. Они все как куколки, как пластилин, (так выражалась тренер) и все очень способные. Вот и лепили из них фигурки, какие душе угодно. Кого-то в бездарность, кого-то в чемпиона, а кого-то случайно сломали. Это не страшно, когда под рукой еще много целых куколок. Страшно лишь куколке, для которой в восемнадцать лет вся жизнь закончилась.

Женя закрыла глаза, подняла руки к небу и замахнулась ногой, чтобы сделать колесо. Ей, пятилетней куколке, это легко давалось. Как заведенная, она кружила по коридору квартиры, а родители снимали ее на видеокамеру и громко хлопали, как на настоящем выступлении. Женя раньше и не такое могла. Гнулась, будто бы и не было в ней костей никогда. Бабушка, у которой кошка злая, все охала и ахала, какая Женя талантливая. А она и рада стараться, пока на нее смотрят и ей восхищаются. Медалями увешала себе всю комнату, а когда под награды больше полок не хватало, пришлось к бабушке старые увезти. Она их выставила напоказ, гордилась. Была пластилиновая Женя без костей, а теперь каждая косточка плачет, дает о себе знать и так и норовит снова изломаться. Ноги подкосились, а позвоночник будто снова прошило раскаленной проволокой. Женя рухнула на грязную и пыльную дорожку, так и не закончив колесо. Рассыпалась в один день, будто фигурка, которую кропотливо собирали несколько лет, а потом разбили молотком. Безжалостно и внезапно.

Женя прильнула мокрой щекой к дороге и закрыла глаза. Ей казалось, что не хватит больше сил подняться на ноги. Она вспомнила, как очнулась в больнице после одной из тренировок. Белый потолок, мама в слезах и ноги, которые она больше не чувствует. Не может пошевелить ни пальчиком. Женя замерла тогда и не смогла произнести ни звука. Распахнула глаза, как старая мамина советская кукла Наташа, а голове лишь мысли о том, что скажет Анастасия Игоревна. Она ж ее, дуру, заставит отрабатывать вдвое больше или еще хуже – на соревнования не пустит. Только когда врач пришел, мама по новому кругу плакать начала, Женя и сама разревелась. Будто совсем маленькая. Как настоящая дура. Вот и сейчас, глядя на розовеющее небо, она тихо плакала в асфальт от того, как было больно. Она научилась за пять лет, что надо так полежать, не шевелиться, и все пройдет. Ноги отпустит, а спина перестанет болеть. Вот Женя лежала и ждала, когда же ее отпустит.

***

15.12.2006

Женя лежала на кровати и смотрела в потолок. Она уже не помнила, сколько времени она так провела и какое сейчас время суток. День, наверное. Она сама попросила зашторить окно, чтобы солнце не слепило глаза. Не хотелось смотреть в окно, когда там снег валил. Раньше Женя любила зиму всей душой. Любила с друзьями на коньках, лыжах или ледянках покататься. А потом рухнуть в сугроб и прийти домой так, что штаны все в снегу. Снег кусками висел на мокрых штанах и сыпался на пол, а мама все ругалась, что потом придется лужи собирать. Жене эти лужи были нипочём. Ей в детстве бы только согреться, штаны переодеть и снова на улицу бежать. Теперь с ее травмой Женя едва ли сможет по скользким дорожкам идти, как старушка. Будет перебирать своими ножками и опираться на костыли. Выйти бы ей из больницы хотя бы к весне. Она уже не надеялась отпраздновать дома Новый год. Но пусть хотя бы весной она уже будет за стенами этой больницы.

Женя сжала челюсть до скрипа зубов. Хотелось громко закричать, пнуть что-нибудь в этой тошнотворной и белоснежно палате. Разломать кровать на кусочки и сорвать персиковые шторы, от которых ком в горле. Чтобы оно все сгорело. Но Женя едва могла пошевелить пальцами ноги. Это выходило совсем плохо, но врачи хвалили ее и за это. Хвалили совсем как маленького ребенка, который сказал первое слово. Если бы Женя сейчас была маленьким ребенком, то ее первым словом будет «к черту». К черту больницу, врачей, мерзкую зиму и пресную кашу, которую она уже не переваривает. Женя хотела перерезать эту хлипкую ниточку, которая все еще держит ее наплаву. Были бы у нее ножницы. Если бы у Жени были ножницы, она бы сразу же воткнула их себе в ногу. Если они не могут нормально двигаться, то пусть вообще их не будет. Ей ни к чему эту бесполезные огрызки.

– Гешенька, привет, дочурка. – Мама постучалась в дверь, которую уже открыла. – Не скучаешь тут?

Смешно. Ну, конечно же, ей тут весело. Целыми днями Женя тут только развлекается и радуется жизни, а вовсе не смотрит в белый потолок, рисуя там узоры. На тумбочке лежали книги, тетради, наушники и плеер, принесенные родителями еще с прошлой недели. Они так и оставались лежать там нетронутыми и останутся до самой выписки.

– Я тебе тут принесла фруктов. Витамины тебе сейчас не помешают.

Прошлую партию витаминов медсестра унесла три часа назад, потому что они уже размякли и начали протухать. Хурма стала совсем темной, а апельсины затвердели. Мошки или мушки целый день кружили над тумбочкой, а Женя только смотрела на них и думала, как круто им с крылышками. Им не страшно, если с лапками что-то случится. Они это переживут. Распахнут тоненькие крылья и полетят доедать тухлую хурму. А потом хурму выбросили и мушки улетели следом за ней.

– Ты лежи, лежи. Я ненадолго. Я к тебе забежала в перерыве на обед. Сейчас уже обратно на работу побегу.

– Даже чуть-чуть не посидишь со мной? – Женя лишь слегка улыбнулась маме и приподнялась на лопатках.

– Зайчик, мне работать надо. – Мама погладила Женю по волосам и поцеловала в лоб. – У меня, как только будет выходной, так я сразу к тебе, обещаю.

Выходных у нее не было уже давно. Вместе с травмой у Жени забрали не только быстрые ноги, тренировки по гимнастике, но еще и маму. Теперь они с отцом работали без выходных, чтобы оплачивать Женино лечение, реабилитацию и еще кучу всего. Мама забегала к ней на обеде, приносила какие-то вещи, а потом так же быстро убегала. Жене хотелось расплакаться, что никакая реабилитация ей не нужна и пусть она лучше будет инвалидом, чем мама будет так изводить себя и мучиться наравне с ней. Если Женя переломалась, как куколка, то необязательно было ломаться еще и родителям. Но плакать Женя больше не могла. Она улыбнулась маме на прощание и снова уставилась в потолок.

– Зайчонок, ты набери бабушке. Она очень хочет с тобой поболтать, но все боится, что ты спать будешь, когда она позвонит. – Мама окинула взглядом палату. – Давай я тебе хоть телевизор включу, а то ты тут вообще как в психушке с мягкими стенами.

– Давай.

Мама всегда, когда уходила, включала телевизор или раздвигала шторы. А Женя потом все равно просила медсестру вернуть все так, как было. Чтобы все было как в психушке с мягкими стенами. Женя не должна тут развлекаться. Не должна получать хоть какое-то удовольствие в больнице. Целыми днями она должна была лежать и грызть себе оставшиеся конечности. Она так наказывала себя, что из-за своей травмы лишила обоих родителей радости и свободы. Теперь они по ее вине зашиваются на работе и переживают о том, как бы Жене помогло лечение. И страшнее всего были мысли о том, что лечение не поможет и все это попросту зря. Что если все усилия и деньги уйдут впустую и Женя все равно окажется прикованной к больничной койке? Она боялась думать об этом и пыталась всячески избегать таких мыслей, только вот они сильнее кружили по голове и беспокоили Женю сильнее состояния здоровья.

– Сильный пожар на окраине города унес жизнь молодой школьницы. По предварительным данным возгорание произошло по неосторожности жильцов. Ведется разбирательство.

Женя поморщилась от кадров по телевизору и потянулась к пульту, чтобы самой поскорее выключить телевизор. На то, что бы достать пульт с тумбочки, ушли почти все силы, и Женя откинулась обратно на кровать. Она тяжело вздохнула, нажала на красную кнопку, и палата снова окунулась в вязкую тишину. Жени посмотрела на свои ноги и снова начала злится на эти бесполезные отростки, которые теперь не имели абсолютно никакого смысла. Даже если реабилитация пройдет удачно, то теперь ей всю жизнь придется быть поломанной, неполноценной и разбитой Женей-куколкой. Ее уберут на дальнюю полку, словно треснутый фарфор, а потом через пару лет отыщут при генеральной уборке и выкинут на мусорку.

– Привет, баб, – сказала Женя тихо и хрипло в трубку телефона.

Она услышала радостные причитания и кучу вопросов разом, которые вывалила на нее бабушка. Она говорила так много, так радостно, что Женя невольно рассмеялась впервые за пару дней. Ей было весело слушать ойканьте и айканьте бабушки. То у нее молоко убегает, то тесто из таза вывалилось, то кошка на стол залезла и рыбу всю искусала, которую бабушка на разморозку достала. Бабушка все рассказывала, не умолкала, а Женя и рада была слушать. Потом она начала спрашивать у Женечки, что бы ей такого приготовить, когда ее выпишут и она домой вернется. Женя хотела уже вздохнуть, сказать, что все это пустые разговоры и выпишут ее не скоро. Но бабушка осекла, сказала, что это все неважно и самое главное, что выпишут, а Женькина забота лишь в том, чтобы сказать бабушке про любимую еду, которую она захочет поесть дома. Женя не смогла ей ответить, лишь кивала, глотая слезы. Прижимала трубку ближе к уху, плакала и молчала, чтобы бабушка не услышала, как голос дрожит. Хоть бабушка все и поняла, но виду не подала. Знала она, что Женька у нее гордая. Знала, что Женя боец и не потерпит, чтобы кто-то про ее слезы знал.

***

Когда ее наконец-то выписали, она тихими шажками зашла в свою комнату. Медали со стен теперь надсмехались над ней, а награды хотелось вывалить в окно, как груду мусора. Но сил хватило лишь, чтобы плюхнуться на кровать и смотреть в потолок, будто бы она и не уезжала из больницы. Бабушка в тот год к ним переехала. Забрала с собой злую кошку и спала на диване в гостиной. Родители продолжали работать без выходных, чтобы реабилитацию оплатить, а бабушка за Женей ухаживала. Совсем как за маленькой. Будто Жене снова три, и ей в комнату приносят кашу, чтобы упросить хоть что-то съесть, за руку отводят в туалет, потому что сама она больше ничего не может. И больше ничего не хочет. Женя тогда сама злая стала, как бабушкина кошка. Кричала без причин, плакала много и капризничала просто так. Женя помнит, как днем к ней кошка под бок прижалась. Впервые за всю свою жизнь пришла и уткнулась мордочкой в руку. Почувствовала, может, родную душу. Женя тогда снова расплакалась. Не трогала кошку, не прогоняла, а просто лежала рядом и тихо плакала. Даже злая, пугливая кошка, с которой у Жени с первого дня не задалось, пришла пожалеть ее. Такую маленькую и беззащитную дуру, что в восемнадцать лет осталась без всего. Жене не хотелось, чтобы ее так жалели всю жизнь за то, что она теперь поломанная игрушка. С утра Женя убрала костыли в дальний угол. Будет хромать, ходить медленно, как бабушка, но своими двумя. Переломит себя, но сама. Стала больше ходить и меньше запираться в комнате, а через неделю уже помогала бабушке прибираться в квартире. Родители тогда решили, что Женечка наконец-то оправилась, пришла в себя. С Женечкой все хорошо. Но хорошо не было. До самой поездки Женя запиралась подолгу в ванной, чтобы поплакать на день вперед, смотрела на свои кривые ноги и боялась выходить из дома. А потом мама нашла Ахиллею и предложила Жене съездить туда.

Ноги пришли в норму, а спина перестала ныть от боли. Медленно, будто старушка, Женя поднялась с дороги. Солнце уже выглядывало из-за леса, и на улицах было совсем светло. Шаг за шагом Женя удалялась от главного здания в сторону домика. Одежда, в которой она обычно спала, стала пыльной и пригодной лишь для стирки, а соседки по домику должны были уже проснуться. Женя замедлилась у забора и еще раз взглянула на лучики солнца. Оно только начинало греть, но светило так ярко, прямо как в разгар жаркого лета. Под солнцем, у самого входа в лес Женя заметила девушек. Несколько фигур, облаченных в белые одежды, потоком шли в сторону Ахиллеи. Во главе была женщина в черной накидке. Женя вздрогнула от увиденного, но так и не смогла отвести взгляда. Она бы подумала, что это видение из-за недосыпа или пронзительной боли, если бы оно не было таким ясным. Они были похожи на туман, что обычно с утра стелется по полю от самого леса. Но у этого тумана были руки, ноги и предводитель. Девушки подошли к входу главного здания, и Инна забралась на крыльцо. Взмахивая руками, будто птица, она что-то говорила. Девушки слушали ее, задрав молодые головки, и не смели проронить ни слова. Женя не могла разобрать, наставницы ли это или жительницы Ахиллеи, но в любом случае ей это не нравилось. Они все были как марионетки, куколки, которые Инна вытащила из коробочки и расставила в ряд, чтобы поиграться. Куколки совсем новые, красивые, не битые. Они внимательно слушали свою хозяйку, глотали каждое слово и чуть ли не преклонялись в ноги старой ведьме. Когда Инна закончила свою речь, то снова взмахнула руками, и девушки начали расходиться. Их толпа рассыпалась, словно крупа разлетается из горсти. Женя поспешила забежать в дом, чтобы остаться незамеченной.