биение живого сердца у изголовья в дни самых депрессивных мук.

– Да ты страдальца корчишь, как новорожденный малый рожи.

Я ж повторяю, ты в "РАЮ", и жаловаться, я не скажу, что грех,

Но все ж негоже…

– Где ж ты в моих словах нытье-то рассмотрел, болтун,

что счастье лишь в бессмысленном "трепле" находит?

По мне так лучше выпить рому на пути к родному дому,

Коль речь о срамной недостойной жалобе заходит.

Как я попал сюда? Так вот, однажды ночью это было:

Я умер от тоски, когда грустил по самой милой.

Романтиком меня, конечно, непросто обозвать,

Но мне, порой, любимая дороже, чем родная мать…

– Так что ж, теперь, и здесь сердечко ноет,

Которое заколотили в гроб давно?

И в райских кущах спасу не находишь?

И мучаешься, страдаешь все равно?!

Ну, да, дружище, в фортуну шар твой не попал:

Косой удар иль ты был пьян?

Давай-ка, выпьем по текиле и "раскумарим", брат, кальян!

– В твоих речах есть доля правды,

Однако ж, сердцу не прикажешь выть.

А ты, по ходу, парень – славный малый,

И, вдруг, мы можем, в принципе, дружить.

– Я рад дружить, но можно мне нескромно расспросить:

Что для тебя такое быть любимым и любить?

– Вопрос поставил точно, и я бы рад, друг, не солгать.

Могу сказать с уверенным и твердым словом,

Что для меня "любить" – а, значит,

Быть готовым ради любви той умирать…

– Хоть каждый день?..

– …Хоть каждый день ее в свои объятья возвращать.

Старуху Смерть – уродину просить и умолять.

– А что ж сейчас? Устал просить прощения?

Ты умер, друг мой – в чем, собственно, и есть твое спасение.

– Я умер?! А-ха-ха! Как мне смешно!

Готов кататься с воплем диким по полу, что и грешно.

– Да зря ты так, ведь, все не так уж плохо, по боку.

Возможность видеть две зари одновременно

С последним издыханьем дня;

Когда дожди стучат по крышам нервно, высасывая реки и моря;

Где ты еще увидишь в океане звезды,

А в небесах эскадры бригов, вставших в якоря;

Холмы Надежд, цветущих яркими цветами,

Любовь и Веру в каждом лепестке храня?!

– Где я увижу? Прости, но не закончился на ЭТОМ мир!

Таких чудес, ты думаешь, я не видал еще живым?!

В душе моей возлюбленной, в очах ее "покруче" лицезрел картин!

Представь, извечно молодую нежность,

Тепло талантливых и милых рук,

Что искренним своим прикосновением старается дарить любовь!

Ох, этот Златовласый Плут!..

С моей красавицы и списана лазурь,

Блеск водных гладей при разнообразных положеньях солнца,

Спираль галактик, севера сиянье;

Сам смысл, за что всегда приходиться бороться.

Задор, игривость, страх, слезы, боль –

Рождались в ее сердечке чистом;

Ум, честность, доброта, ну, может быть,

"Немножечко", наивность.

Не так уж быстро я готов заканчивать… –

Что этим собственно хочу сказать:

Та девочка являлась сингулярностью,

И Бог решил с нее и создавать.

А по весне горячий свет, как тело этой девушки,

И ветерок, когда она вздыхает, бывает и печально;

Кусты, деревья задумкою природы, к наряду девочки моей

Приглядываются специально.

Ты веришь мне, дружище?.. Ты веришь,

Что извращенный месяц не взойдет,

Пока не вздумается ей у окошка погрустить одной?

Ты веришь, что на самом деле шелест,

Шепот травы и листьев или как затухает свеч огонь –

Прощальный поцелуй моей родной?

А время останавливается, чтоб сон ее сберечь,

И ток бежит по проводам, когда ей нужно свет зажечь.

– Позволь спросить, что делаешь ты здесь,

Раз где-то на Земле такая есть ОНА?

– Я постоянно умираю от ее великолепия,

Но постоянно возвращаюсь к жизни,

Ни Люциферу этому, ни смерти не под силу бросить ниже…

Бывал в аду я, сидел в чистилище годами; в раю я в первый раз…

И то за что?! Ведь ангелы все мрази, и Бог наш – как не наш!

– Гнилья куски, какой отвратный сказ!

Конечно, тоже я плевал на Бога, но оскорблять его не стал бы "щас" …

Понятно, как умеешь ты любить. А каково любимым просто быть?

– Могу ли принимать любовь? Не мне об этом, друг, судить.

Той девочке, которой сердце я отдал, придется мненье выразить.

А что по поводу как я хочу, чтобы меня любили:

Ждать вместе несуществующих огней,

Когда про НАС уже забыли;

Быть нужным Ей, и быть Единственным

Среди всех остальных людей…

Уж солнце догорало, как драгоценный изумруд переливаясь;

А к небу швартовались с душами баркасы;

В аду стонали грешники, от боли чувств иных лишаясь.

Сидели наш герой и ангел с ним, натачивая лясы.

Харон кричал там что-то им с парома,

А Боженька с улыбкой до ушей опустошал бутылку рома,

Бесились ангелы другие с барабаном револьвера черта;

А тот, что мочи надрывался с проституткой с порта;

Двенадцать раз апостолы Иуде проиграли в карты;

Иисус сидел, считал до воскрешения куранты,

На глади озера в костер кидая крабов жариться.

Кусок свинца застыл в пространстве у головы его избранницы…

В раю своих фантазий, отстреливая потолочных крыс,

Лишившись окончательно всех разума обрубков,

Давно уж мертвые, с истлевшими телами на Земле,

Валялись души грязных и испорченных ублюдков.

Мораль всей басни внутри "башки" с свинцом,

Но больше в самом моем СЕРДЦЕ!

Что к черту рай не нужен мне совсем,

Когда с Тобою мы опять не вместе....

После этого на глазах изумленной публики статуя Вишеса закурила и, вместе с лемом, пошла в бар».

– Черт возьми! Нет, последнее предложение не пиши, – прервал девушку редактор Фыва. – Пиши так:

«Вы что, не умеете читать? Простите мне мое любопытство, но как же вы тогда умудрились стать журналисткой?»

Нет. Нет. Нет.

«Ни одна овца не смеет упрекнуть меня в том, что я баран.»

Опять нет! Совершенно не так!

«Сначала мы избавляемся от стереотипов, потом будем их возвращать.»

Черт! Щенг! Ще-е-е-енг!!!

В редакцию вбежал уродливый мальчуган лет двенадцати.

– Вы звали меня, лем?

– Да, Щенг-Прощелыга. Срочно найди 908-го и спроси у него, когда он собирается лезть на памятник Вишесу. Гони во весь дух, хулиган!

– Да, лем! – сказал парень и, проглотив таблетку с «синтезатором воздуха», умчался, как если бы его сдул «36-708».

Это был весенний солнечный полдень с элементами «72-33». Оператор погоды решил убрать «72-33», и это стал обычный солнечный полдень.

– Эй, Шек, переведи часы на 231 минуту вперед. Пусть вечер наступит немного пораньше. Я сегодня хочу выпить.

– «Алкашня»… – пробурчал Шек, и перевел часы на 231 минуту вперед.

– Черт! Уже четвертый час, – заметил редактор. – Где носит этого несчастного?!

Эти незаметно пролетевшие четыре часа 908-й проводил в баре на Чертовом проспекте. Компанию ему составляли какие-то сексапильные барышни.

– Здравствуйте, господин.

– Господь один… – пробурчал хриплым назидательным голосом парень. – Что тебе нужно от меня, Щенг-Прощелыга?

– Простите, что отвлекаю вас, лем, от душевного времяпрепровождения, однако к вам меня послал господин Фыва. У него весьма неотложный вопрос, характер немедленного разрешения которого он передал в своем визжащем крикливом тоне. Вопрос касательно той сфабрикованной истории с памятником Вишесу для издательской статьи…

– Кто просит? Господин Фыва? А-ха-ха-ха-ха-ха! До чего смешное имя! Кто это такой?

– Это ваш издатель, лем.

– Ах да, точно! – и его очередной приступ смеха подхватили сидящие с ним девицы.

– Лем 908-й, господин Фыва намерен получить ответ в ближайшее время.

– Но я еще недостаточно «набрался» для этого … – усмехнулся лем 908-й. – Иди, а то я пошлю тебя к черту, если ты будешь продолжать мешать мне пьянствовать.

– Но, лем…?

– Скажи Фыве, что мне нужно дойти до кондиции.

Щенга опять как «36-708» сдул.

– Что этот бездарь решил напиться до беспамятства? Так он сорвет все наше мероприятие! – отводил душу на бедном подростке господин Фыва. – Живо доставь этого псевдописателя ко мне!

– Господин Фыва, …

– Я слышать ничего не хочу! Скажи этому «соплежую», что употреблять алкоголь я ему разрешаю только после выполнения своих обязательств перед издательством!

– Да, лем!

От такой беготни пришлось съесть еще одну таблетку с «синтезатором воздуха». И Щенг вновь умчался, сдутый «29-90» катастрофической силы.

Но в баре на Чертовом проспекте 908-го не оказалось. Барышни, недавно составлявшие ему компанию, сообщили мальчугану о соседнем заведении, прямо на перекрестке Сида Вишеса и Чертового проспекта. Щенг помчался туда, как сдутый «36-708». А-хах!

– Лем 908-й? Лем 908-й?

– Малыш Щенг, присаживайся, угощайся.

– Что вы, лем? Я весь в трудах.

– Тебя опять послал ко мне господин Фыва?

– Да, лем 908-й. Он разрешает вам употреблять алкоголь только после выполнения своих обязательств перед издательством.

– Вот так и сказал?

– Слово в слово.

– Вот ведь черт, а! Сдается мне, что я уже переборщил с выпивкой…

– Помилуйте, лем…

– Скажи, что я, наверное, собираюсь сначала выспаться.

И сила «36-708» вновь используется в качестве сравнения скорости Щенга.

– Да что этот бездарь о себе возомнил?!..

И вдруг все услышали с площади Сида Вишеса брань через громкоговоритель.

908-й зачитывал стихотворение, с максимальными удобствами водрузившись на памятнике экс-басисту:

«Посвящается Лейле Элси Айслэй:

Пожалуйста, срывайся на мне,

Избегай, бей посуду, ругайся!

Пожалуйста, срывайся на мне.

Старайся!

Пожалуйста, прошу, проклинай,

Шантажируй, с петель сорви дверь.

Пожалуйста, прошу, проклинай,

Убей!

Пожалуйста, душу терзай мне, реви,

Рви волосы, режь, ударь по лицу.

Пожалуйста, душу терзай мне, реви.

Не к концу!

Пожалуйста, навсегда уйти обещай,

Выбрасывай вещи из дома, сожги.

Пожалуйста, навсегда уйти обещай,

Но люби!»

И потом сладко уснул.

2113 год

12 июня

Вы когда-нибудь бывали в «Доме Наоборот», где все наоборот? Настолько наоборот, что здравый смысл граничит с абсурдностью, а невиданные глупости приравниваются к проявлениям гениальности. Место, где правит полная деградация, как наивысшая степень совершенства и расцвета человеческого индивида. Психбольница, где из лекарств, прописывают табак и алкоголь. «Выкидоны» врачей, а вернее бесшабашных медиков, которые то залезут на столбы линий электропередач и примутся гоготать, изображая киберптиц, то обвешаются оголенными проводами и пустят по ним ток, либо изобьют до смерти какого-нибудь пациента. Здесь все было наоборот: вместо нормальной еды подавали порошки, которые надо было заливать кипятком; вместо душа отправляли ополаскиваться специальным химическим раствором, отталкивающим грязь. А на ночь стены обливали высокооктановым бензином, чтобы поджечь в случае бунта или побега.

Ни у кого не было особой охоты попасть сюда, особенно у 908-го, начитавшегося романов Рэя Бредбери и преисполненного красно-розовыми представлениями о жизни. И первое, с чем он столкнулся, став постояльцем этого места, – с невозможностью выделиться своей эксцентричностью в «лиге первостатейных психов». Эти сорвиголовы целыми днями только и делали, что «ставили на уши» весь персонал: играли в шахматы, пили текилу, обсуждали назначение морей и океанов и разгадывали кроссворды. И если делать как они, то отличиться не получится. А ведь для 908-го главным критерием являлось быть не похожим на остальных.

Однажды ночью, проживая еще в Звериной Клетке, пристрелив тридцать шестого за свою жизнь человека, он уныло побрел домой, осознавая всю обыкновенность этих преступлений. Людей в Звериной Клетке убивали чаще, чем они обзаводились автолоджиями. Лицензии на убийства имели многие: йорклиционеры, манекенщики, межконтинентальные бизнесмены, аппаратчики…

Законы стали такими изощренными и гибкими, что, как ни старайся, лишение жизни имело все шансы приравниваться к благодетели. Сначала все шло хорошо: у 908-го в кармане был пистолет, а точнее револьвер, которым он и сносил «башни» обитателям своего района – неплохой образец превосходства над человеческой жизнью, так сказать, подаренный ему однажды сестрой и постоянно напоминающий о наличии спасительного метода. А потом он разочаровался.

Поэтому в «Доме Наоборот» парень решил проводить свое время за такими исключительными занятиями вроде: распития текилы, повествования своей жизни и написания статей.

Вот, кстати, еще одна из них:

«Все свои самые лучшие вещи я создал под действием алкоголя. Мало кто знает, но это так. Алкоголь был и остается моей музой на протяжении самой, мать ее, бесконечности, самой, мать ее, гордого величества вечности и прочей е*отни, что подразумевает бытие. Наша жизнь – это дерзкая су*а, выпрашивающая жертвы для подпитки своего сволочного эго. Вот ты рад сейчас, а плата будет потом. Платят все. И платят в этой жизни, в этой форме своего жалкого плачевного существования. Как только отказался платить, жизнь тут же бросает карты и покидает стол. Это жизнь не умеет бороться, а не ты.

Жизнь боится дерзких.

Алкоголь помогал мне сочинять стихи, он помогал придумывать статьи и это он согревал меня, когда никого рядом не было. Почему я кому-то должен в этой жизни быть обязан? Я должен быть обязан "чему-то". Стеклянные и жестяные "подруги" заботливо несли мой творческий порыв в дикое поле фантастических заготовок, и вот тут-то папа разгуливался и чувствовал себя как дома. Именно алкоголь давал воплощение моему духу написания, именно он повлек за собой драйв потрясений, испытываемых от красочности и эстетической пошлости и грубости слога. Именно он и был причиной этого... И как безмолвная бабочка, несущаяся на потоках андеграунда, придавала вкус и смысл нечленораздельным крикам побитой души.

Когда боги просили, а порой и вымаливали энергию для своего тщеславия, воздух сотрясался от конвульсий моего мозга, и рука просто порхала на бумаге подобно крыльям колибри, незамеченным даже временем и его сопутствующей заразе знаменовать достославный конец всему, что не начиналось бы.

Именно алкоголь помогает писать эти строки и стирать согласно геометрической прогрессии чувства ответственности за вопиющую наглость при надругательстве над собственной совестью, и растлевать попытки разума одержать высоту.

И кому же я пою оду? Алкоголю и его волшебной способности превращать сумбурную гамму эмоций в упорядоченный поток созерцательных мыслей и "креатива". Бедный мой друг, мне нечем тебе отплатить, кроме слепой верности, кроме искренних побуждений угождать твоей силе и надежде на справедливый итог от череды нелепых действий под влиянием твоего присутствия и твоей поддержки.

Милый мой друг, твоя эпоха переживет человеческую цивилизацию, и стимул, который ты даешь, пусть и взаймы, оправдает твое назначение и умастит твою скорбь по утерянным душам.

Милый мой друг...»

Потом он отхлебнул немного текилы, расплющил жидкий карандаш об стекло и призадумался.

Постъядерный «72-33» вот уже сто двадцать «объятий» лил не переставая. Мерзкий, неприятный «шесть, мать его, один ноль ноль» – что-то среднее между «как из ведра» и мелким «моросящим пакостником». Чертова погода. Небо так и просило плевка в рыло.

– У тебя идиотский смех! – раздраженно выпалил 908-й и попросил у Консиллера сигаретку.

Санитар с ловкостью фокусника осуществил его желание.

– Так о чем это я рассказывал? Ах да! Недавно тут вспоминал его. Слышал когда-нибудь о Пыльном Иоанне? Его называли Пыльным потому, что он часто сидел в библиотеке, полной грязных и пыльных книг, получая от этого эстетическое наслаждение. Он никому не разрешал прибираться в ней. В поддержании настоящей чистоты, по его мнению, нуждались только сердце и разум. Пыльный Иоанн часто бывал в баре на 2564-ом километре (это был единственный известный мне бар с настоящим камином в зале). Он любил нахлестаться самыми дорогими спиртными напитками и танцевать с глупыми барышнями джайв под музыку из автоматов. У него был заводной джайв. Это такой быстрый танец со свободными движениями. Потом Пыльный Иоанн возвращался домой, набивал свою деревянную трубку табаком и пускал дым за игрой на рояле. Заканчивая вечер электронными коктейлями, он ложился спать, а на следующий день продолжал кутить по новой. Откуда я все это знаю? Я тоже кутил вместе с ним. В наше веселье входило: бегать по крышам припаркованных автолоджий, встречать рассвет на крышах жилых домов, производить впечатление на барышень; а еще я брал у него уроки игры на рояле. Мы разучивали «Битлов», «Титаника», «Девять дюймов» и еще всяких – чудесное времечко, что еще сказать… Я мечтал выступить концертом в одном мексиканском баре. Ты никогда не слышал о мексиканских барах? Я очень хотел быть похожим на Брэндона Флауэрса, только вот галстук с жилеткой и с рубашкой на мне плохо смотрелись, а еще чертова борода никак не росла, хотя, это уже не так важно. Все бы шло гладко, не перестань Пыльный Иоанн контролировать себя в употреблении алкоголя, женщин и впечатлений. В таких случаях, приходилось мне брать, арендованный в прокате автолоджий и везти его до Кактус-сити к одному нашему знакомому инженеру, в редкие разы составлявшему нам компанию. А от бара на 2564-ом километре до Кактус-сити, скажу я тебе, ни х**на не ближний путь. Наш разгульный образ жизни продолжался больше полугода, пока его не застрелили. Конечно, Брэндон Флауэрс из меня не получился, а вот к Пыльному Иоанну я проникнулся симпатией. Он научил меня игре на рояле и джайву. Достойную жизнь он прожил. Позднее я очень гордился знакомству с ним. Разумеется, я спросил его однажды: «Пыльный Иоанн, почему бы тебе не завести семью? Ну, знаешь, там, остепениться, как говорят?» И, догадайся, что он ответил? «На**ен надо!» – были его слова. «Человек, – говорил он, – вырастает, обзаводится этой так называемой «семьей», детей «штампует», ходит на работу – и все дела, по той простой причине, что не знает больше, чем можно занять себя в жизни, либо боится быть не как все. Все, что он делает, – притворство, отвлекающий маневр от его подлинных желаний. А самое страшное для человека, вовсе, не одиночество, не горе, не болезни, – говорил он, – самое страшное для него – это прожить фальшивую жизнь...» Про себя он говорил, что знает, чего он хочет, и не бежит от своих желаний, а они у него заключались в том, чтобы не заниматься всякой х**нёй, а быть настоящим человеком и получать от жизни «кайф». Вот такая вот история о Пыльном Иоанне, и она подошла к концу. Так что… Спасибо за внимание.