Пиковая дама

В «Аметисте» главный бармен Фредди Бассетт преподнес Нелли очередной огромный букет.

– Добро пожаловать домой, миссис Кокер, – сказал он. Никаких «Нелли», он никогда не опускался до фамильярностей с семьей. У него были свои стандарты. Он проходил стажировку в «Рице» и потом работал там же, пока не лишился места из-за неприятного инцидента с двумя горничными в кладовке для белья.

– Можете представить себе остальное, – сказал он Нелли, когда пришел наниматься в «Аметист».

– Лучше не буду, – ответила она.

Нелли не любила цветы, считая их слишком капризными. По ее мнению, им место было на свадьбах и похоронах, но не на ее собственных, уж извините. Нелли желала покинуть мир неприкрашенной, как и появилась в нем: без единой ромашки.

Вместо цветов она предпочла бы получить коробку пирожных из «Мезон Берто» за углом на Грик-стрит – шоколадные эклеры или ром-бабы, а лучше и то и другое. Нелли обожала сладкое, пристрастившись к нему еще в детстве благодаря шотландским конфетам «Кислая слива» и «Ховикские шарики». Ужаснее всего в тюремной жизни оказалась еда. Дочери по воскресеньям приносили матери в тюрьму карамельки. За время заключения у Нелли появилось много идей о реформе пенитенциарной системы, и первой в списке стояла еженедельная выдача сладостей на два пенса – зефира и кокосовой помадки, если уж выбирать.

Когда полгода назад Нелли водворили в Холлоуэй, персонал «Аметиста» послал ей вслед дары, достойные праздника урожая, – огромный букет цветов и корзину экзотических фруктов, собранную торговцем с рынка Ковент-Гарден, завсегдатаем клуба. Сотрудники украсили подарок надписью «Удачи», вырезанной из затейливой рельефной серебряной карточки, откопанной в дальнем чулане с новогодними украшениями клуба.

Эту роскошь конфисковала надзирательница, едва Нелли оказалась внутри мрачных стен. Экзотические фрукты – ананасы, персики, фиги – поделили между персоналом, пока Нелли довольствовалась скудным тюремным пайком – неизменным гороховым супом, пудингом на нутряном сале и говяжьим рагу, мерзким блюдом, и рядом не лежавшим с коровой, на родство с которой оно претендовало.

В самый первый вечер, перед отбоем, в лючок на двери камеры Нелли просунули розу, красную, выдернутую из букета. Нелли не поняла, в каком духе ее преподнесли – издевательски или желая утешить. Сокамерница, бельгийка, застрелившая любовника, не испытывала подобных сомнений. Она выхватила розу и топтала ее ногами в тяжелых ботинках, пока лепестки не обагрили холодные камни пола в камере.

* * *

Клуб закрылся на ночь совсем недавно, и почти все работники остались, чтобы встретить своего капитана звуками фанфар. Только оркестр уже упаковал инструменты и ушел (он упрямо отстаивал свою независимость). Миновал уже час с тех пор, как музыканты сыграли гимн «Боже, храни короля», под который покачивались последние стойкие посетители. Нелли была строга (и правила соблюдались еще строже в ее отсутствие), – никто не смел сидеть, когда звучал гимн, даже самые пьяные. Сейчас из всех посетителей осталась лишь пара завсегдатаев, благодушных поддатых фланёров, присоединившихся к хору мальчиков на побегушках, портье, официантов и повара, ответственного за завтрак. Они дружно подхватили возглас Фредди: «Миссис Кокер, с возвращением!»

Клуб только что пережил необычайно оживленный для будней вечер, когда каждый второй посетитель, казалось, явился прямиком с матча по регби или из университетского братства для буйных студентов. Стайка усталых хостесс, платных партнерш по танцам, хлопотала вокруг Нелли. От них несло несвежей, пошлой смесью пудры, духов и пота, но все же это был приятный, знакомый запах после миазмов тюрьмы Холлоуэй, и Нелли позволила девицам обнять себя, прежде чем отправить их по домам. С рассветом ночной клуб сдувался. «Аметист» оживал только ночью; его разверстая пасть требовала, чтобы ее непрерывно питали людьми.

Повар снова зажег конфорки плиты на кухне, чтобы приготовить завтрак для Нелли. Норфолкские куры неустанно снабжали «Аметист» яйцами, которые дюжинами доставлял ночной молочный поезд. Повар жаждал узнать, что подавали на завтрак в тюрьме.

– Ломоть хлеба с маргарином и кружку какао, – просветила его Нелли.

– Подкину пару сосисок, вам нужно подкрепиться, – предупредительно сказал он.

– Пожалуй, не помешает, – согласилась Нелли.

Семья удалилась в один из отдельных кабинетов, где официант сервировал стол, разложив серебряные приборы на свежей скатерти, а Фредди открывал шампанское. «Дом Периньон» для семьи, а для сотрудников клуба – сорт попроще, оптом по семь шиллингов шесть пенсов за бутылку, а с посетителей по три гинеи. За большую – восемь. Есть ли звук приятнее, говорила Нелли, чем хлопок пробки шампанского?

– Только если не мы за него платим, – заметила Эдит, в чьих жилах кровь Кокеров текла стремительным, полноводным потоком.

* * *

Представим читателю потомство Нелли Кокер в том порядке, в котором оно появилось на подмостках мира. Прежде всех Нивен – сегодня на встрече у ворот тюрьмы он отсутствовал, но это никого не удивило, – и вскоре за ним Эдит. Последовала пауза, когда Нелли пыталась предотвратить дальнейшее материнство, но, потерпев неудачу, произвела на свет подряд Бетти, Ширли и Рамзи, а под занавес – последыша, ныне одиннадцатилетнюю Китти, или le bébé^[2], как иногда называла ее Нелли, тщетно пытаясь отыскать нужное имя в перечне многочисленных отпрысков. Нелли получила французское образование, что можно трактовать по-разному.

В свидетельстве о рождении Китти фигурировал отец, хотя Эдит заявляла, что это – совершенно точно – имя майора, погибшего в битве на Марне за год до рождения девочки. («Чудеса случаются», – невозмутимо говорила Нелли.)

Три старшие дочери были ударными войсками семьи. Бетти и Ширли окончили Кембридж. «Носят свою ученость легко», – гордо говорила Нелли потенциальным женихам. («Практически незаметно», – язвил Нивен.) Порой Нелли была больше похожа на театрального импресарио, чем на мать.

Эдит отвергла и университет, и замужество в пользу курсов бухгалтерского учета. Это она рулила кораблем Кокеров, пока Нелли отсиживала «на скамье штрафников» в Холлоуэй. «Аметист» закрыли, хотя Эдит, конечно, назавтра же после приговора Нелли открыла его под другим названием – «Колода карт». Впрочем, он для всех всегда был и дальше собирался оставаться «Аметистом».

Эдит, выкованная из того же металла, что и мать, была ее правой рукой, доверенным лицом. Эдит понимала в бизнесе и обладала необходимым для этого стальным борджиевским желудком. Деньги решали всё. Все Кокеры знали, каково это – иметь их чуть-чуть, потом не иметь, а теперь иметь много, и никто не хотел снова сорваться в пропасть нищеты. Разве что Рамзи не слишком переживал. Он хотел стать писателем. «Я отчаялась», – говорила Нелли.

Рамзи, едва достигший двадцати одного года, постоянно терзался ощущением, будто что-то упустил.

– Словно я вошел в комнату, а все остальные только что оттуда вышли, – пытался он объяснить Ширли, своей обычной наперснице. Нивен побывал на войне, Бетти и Ширли – в Кембридже, но Рамзи по годам не попал на фронт и не продержался и семестра в Оксфорде, прежде чем был сослан в альпийский санаторий: «Легкие все в дырах, как мехи у гармошки», по словам врача в больнице Святого Варфоломея. Если честно, это стало для Рамзи облегчением. Он робел перед однокурсниками. В Мертоне с ним доучивался кое-кто из ветеранов, не успевших выпуститься до ухода на фронт. Эти люди прошли сквозь огонь. Они были старше, чем значилось у них в метриках, тогда как Рамзи знал, что он по развитию младше своих лет.

Рамзи, казалось, был для семьи как открытая книга, а вот Нивен оставался для всех родных загадкой. Он был совладельцем автомобильного салона на Пикадилли и партнером в фирме по импорту вин, выставлял собаку на бегах на стадионе «Уайт-Сити» и владел половиной лошади, которая порой мельтешила на ипподроме, не привлекая внимания букмекеров, и неожиданно приходила первой. («Удивительно», – говорила Нелли.) Он водил знакомство и с преступниками, и с герцогами. («Никакой разницы», – говорила Нелли.) Он почти не пил, но много тусовался. Он недолюбливал тусовщиков и вообще людей, а дураков не выносил. Он никогда не увлекался наркотиками, насколько было известно семье, но когда-то крутился среди китайцев, которые ими торговали, и наведывался в Лаймхаус, а также его неоднократно видели за чашкой хризантемового чая в печально известном ресторане Алмаза Чанга на Риджент-стрит незадолго до депортации последнего. Из Нивена вышел бы хороший методист-веслианец, но церковь его не интересовала.

* * *

Собственные предки Нелли терялись в тумане времен – или, в ее случае, в ирландском болотном тумане, – но она знала (во всяком случае, утверждала), что ее бабка по материнской линии была изгнана из Ирландии за бродяжничество, тем самым избежав смерти во время Великого картофельного голода, и положила начало династии. Она всплыла в Глазго, где ходила от двери к двери, предлагая «галантерейный товар», прежде чем перебраться на восток и попасть (неизвестно, каким образом) в объятия зажиточного лэрда из Файфа, второго сына, ставшего первым после смерти брата при загадочных обстоятельствах. Темные люди распускали слухи, что старшего брата сглазили.

Сыграли поспешную свадьбу. Бабушка Нелли уже носила в себе тайну матери Нелли, после рождения которой новоиспеченный лэрд с энтузиазмом принялся проигрывать семейные деньги и спиваться до смерти.

К моменту появления на свет самой Нелли от семейного состояния мало что осталось. Еще совсем юной ее отправили во Францию для получения образования – в школу при монастыре в Лионе, после чего «окончательно отшлифовали» (в разных смыслах) в Париже. Новоявленная парижанка, возможно уже enceinte^[3] Нивеном, вернулась в Эдинбург и вышла замуж за врача из Инвернесса. Они завели роскошный не по средствам дом в Ньютауне, модном районе в центре Эдинбурга, и Нелли обнаружила, что молодой муж – не только пьяница, но и азартный игрок. В конце концов, когда ни денег, ни способности прощать уже не осталось, Нелли взяла дело в свои руки, запихнула детей в вагон третьего класса на вокзале Уэверли и вытащила их уже на Кингз-Кросс.

Всех, кроме Нивена, старшего, – его уже призвали в Шотландскую гвардию в Эдинбурге и отправили на фронт. Не добровольцем. Нивен не пошел бы в армию добровольцем. И вообще добровольно никуда не пошел бы. Его призвали рядовым после того, как он отказался от офицерского звания, на которое имел право благодаря учебе в школе «Феттес». Частные школы Великобритании услужливо поставляли на фронт пушечное мясо в виде младших офицерских чинов, которые, как было известно всем, почти мгновенно гибли. Нивен не желал подобной привилегии. Он заявил, что будет рисковать наравне со всеми. Так он и поступил и выжил.

Остальных Нелли притащила в Лондон и оставила сидеть на сундуках на перроне, а сама отправилась на поиски жилья. Фунт в неделю за комнаты на втором этаже на Грейт-Перси-стрит, прямо за углом от вокзала. Не имея денег даже на первую неделю аренды, Нелли предложила хозяйке свое обручальное кольцо в залог. Это было не ее собственное кольцо – то давно потерялось (по небрежности, сказали бы некоторые), и она купила дешевое девятикаратного золота^[4] в ломбарде. Вдова с войны, сказала Нелли хозяйке дома на Грейт-Перси-стрит, муж погиб под Ипром. Дети с интересом посмотрели на мать. Бетти и Ширли видели отца всего неделю назад: он, пошатываясь, брел по Сент-Эндрю-сквер, когда они шли из школы.

Нелли живописала свои несчастья – шестеро детей, одна еще (почти) младенец, другой на фронте. Сердобольная хозяйка распахнула перед ними двери. Даже кольцо брать не стала. Она была добрейшая душа и до сих пор одевалась по моде прошлого века.

В доме было четыре этажа. Сама домовладелица жила под Кокерами, на первом, над Кокерами обитало шумное семейство бельгийских беженцев, а на чердаке – пара русских «большевистов»: они были очень милые, хоть и не слишком чистоплотные, выполняли разные работы по дому и научили юного Рамзи нескольким словам на своем языке, а также карточной игре под названием «преферанс». Они могли расписывать пулю всю ночь напролет, попивая картофельный самогон, который брали у одного типа в Холборне. Нелли узнала и пришла в ярость. Карты уже погубили нашу семью в прошлом, сказала она, и я не позволю им погубить нас в будущем.

Девочкам очень нравилось новое жилище, потому что у хозяйки был большой пушистый кот темной масти по кличке Моппет, с которым они возились часами – наряжали в платьица и чепчики Китти и расчесывали его роскошную шубу, пока бедный Рамзи не начинал задыхаться. Сама Нелли подрабатывала шитьем; она превосходно шила, научилась этому ремеслу у монахинь в альма-матер в Лионе. У домовладелицы стояла без дела швейная машинка «Зингер» с ножным приводом. «Большевисты» перетащили ее из хозяйкиной квартиры к Кокерам.

Нелли зорко следила за расходами семьи. Подошвы ботинок чинили жидким каучуком, воротнички чистили хлебным мякишем, ужинали печеночным супом и пирогами с угрем. Нелли была превосходным экономистом. Она выкраивала по грошу то там, то здесь и все это время вынашивала план.

Дети были бы рады остаться на Грейт-Перси-стрит, но через несколько месяцев хозяйка дома умерла, а ее сын, живший в Бирмингеме и никогда ее не навещавший, написал, что решил «всё продать» и на вырученные деньги перебраться в Америку. Нелли успела привязаться к хозяйке за время совместного проживания, иногда составляя ей компанию за послеполуденным чаем. Хозяйка увлекалась выпечкой, ее репертуар был основан на поваренной книге «Бе-Ро»: печенье с сухофруктами, сдобные лепешки, маффины – Нелли все это весьма ценила.

Нелли привыкла слышать обыденные звуки из хозяйской квартиры – шум воды, хлопанье дверей и тому подобное. В тот день до нее медленно дошло, что внизу царит тишина, и она спустилась проверить. Накануне вечером она гадала хозяйке на картах и увидела «большие перемены», но ничего про смерть.

Когда на стук никто не ответил, Нелли открыла дверь, зная, что та никогда не запирается. В комнатах царила пустота, тяжело лежала пыль безмолвия. Нелли опечалилась, но не удивилась, обнаружив, что хозяйка так и не проснулась сегодня утром и покоится на своей кровати вечным сном.

Нелли слегка навела порядок. Полки, ящики: что-то убрала, что-то достала. Она знала, что в чайнице, сувенирной, с коронации Эдуарда VII, лежат деньги. Купюры были извлечены и убраны в карман фартука. Под высокой латунной кроватью, на которой безмятежно возлежала покойница, Нелли заметила ржавый железный ящичек вроде большой кассы. Нелли подцепила его тростью старушки и вытащила из-под кровати. Ящик был заперт; пришлось еще изрядно покопаться, чтобы найти ключ, который оказался в вазочке с ароматической смесью.