Глава 4

Я просыпаюсь с пением птиц и растерянно смотрю в потолок, не украшенный мозаикой с изображениями трех великих духов мира. Это самый обычный белый потолок. Озираюсь: сквозь окно различаю контуры деревьев. Мне незнаком этот вид, но теперь, кажется, он мой.

В моей комнате есть окно. В покоях принцесс это недопустимо, даже в таком безопасном городе, как Митеран.

Воспоминания вчерашнего дня постепенно возвращаются ко мне. Не помню, как я оказалась в постели: либо легла сама, либо меня уложила Ристери, а я не заметила.

Потираю голые запястья. Надо быть внимательнее. Наверное, мне можно простить неосмотрительность в первый самостоятельный день, но тем более нельзя превращать ее в привычку, меня больше некому защищать. Теперь это моя обязанность.

Пока что мне чрезвычайно везло, но нельзя и дальше полагаться на чужую доброту.

Вставая с кровати, я чувствую, как на коже трескается корка грязи. Несколько секунд спустя я уже в ванной. Делаю вдох, обдумываю минувшую ночь и указания Ристери. Соображала я туго, но хотя бы слушала. Покрутив ручки, наконец набираю горячую ванну. Флаконы средств для умывания обнаруживаются в шкафчике.

Я погружаюсь в воду и упиваюсь ощущением всеохватывающего тепла. Эту способность воды я раньше явно недооценивала. Затем я пытаюсь разобраться, как пользоваться средствами из флаконов; хорошо, что они подписаны.

С грустью выхожу, когда вода начинает остывать, надеваю висевший тут же халат. Лавандовый шелк мастерски расшит порхающими фиолетовыми птицами – я моментально в него влюбляюсь. Затем вспоминаю, что он не мой. Ничто здесь не принадлежит мне. Снова бездумно потираю запястья.

Я нахожу гребень и пытаюсь причесаться, но живот начинает урчать от голода. Последние два дня я почти ничего не ела, а надо бы. На голодный желудок без толку за что-либо браться: начиная с умения не засыпать в присутствии незнакомцев и заканчивая умением не зависеть от их великодушия.

В кухне на столе, прямо перед табуретом, лежит записка от Ристери: она оставила в холодильнике суп. Отлично, потому что я понятия не имею, как добыть себе еду. Я не могу связаться ни с Лорвин, ни с Ристери, денег на продукты тоже нет, да я и не знаю, где их купить.

Масштаб последствий вчерашнего импульсивного решения угрожает оказаться мне не по силам. Я, конечно, понимала, что отныне буду самостоятельно искать себе пропитание, но не учла некоторые детали. Мне придется заново учиться жить.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Воздух успокаивает. Снова потираю запястья. Одергиваю себя. Я разобралась с тем, как принимать ванную. Значит, и с едой разберусь.

Холодный суп подернулся пленкой; думаю, его надо подогреть. Если я могу вскипятить воду в чайнике, это тоже получится.

Я осматриваю кухонные шкафчики, удивляюсь количеству посуды и приборов, обслуживающих нужды всего одного человека: бокалы, тарелки, салатницы, мерные ложки и множество неизвестной мне утвари, видимо, для готовки. Я останавливаю свой выбор на котелке, переливаю в него суп незнакомым мне приспособлением и включаю хлопком волшебный огонь на плите, даже не осознав этого.

Интересно, что именно готовка – воплощение земли и питания – так легко дается мне сегодня, ведь еще никогда я не была так далека от своих корней. Словно я совершенно новая Мияра.

Нет, впервые в жизни я – это я.

Пока ищу плошку с ложкой, думаю, пользуется ли кухней бабушка Ристери. Или уже много лет к этой посуде никто не притрагивался? Приходит ли к ней каждый день слуга? Или знатная дама, ровесница моей бабушки, научилась готовить?

Тогда, может, и я смогу.

Вскоре я уже сижу на табурете с плошкой горячего супа. Молочно-желтый цвет и насыщенный вкус грибов, капусты и лапши с перцем. Я отвлекаюсь на вкус, чтобы есть медленнее: нельзя обжечь язык, сегодня мне снова могут понадобиться вкусовые рецепторы.

Пока суп остывает, я пристальнее изучаю домик. Все это время я бродила по нему, как призрак, но, если сегодня в чайной у меня все получится, я проведу в его стенах целых полгода.

Здесь уютно, хотя само понятие «уют» совсем не ассоциируется у меня с бабушками. Лучше сказать, с моей бабушкой, самой влиятельной правительницей Исталама и, наверное, далекой от обычных представлений о бабушках.

Хотя опять же, откуда мне знать? Может быть, все бабушки непостижимо мудрые и грозные. Но и такое описание не вяжется у меня с этим домиком.

Стоило провести всего один день на холоде, как я начала ценить уют в моей жизни.

Кухня, с ее белоснежными шкафчиками и медными ручками, совершенно не сочетается с гостиной – там пол устлан коврами винного оттенка с желтыми цветами; у камина стоит огромное кремовое кресло с тем же узором. Перед креслом – бронзовый столик, столешницу которого покрывает мозаика с рубинами и золотом. Толстое шафрановое одеяло заманчиво лежит рядом.

А вот алтаря для поклонения духам нет. Наверху я его тоже не видела. Это крайне необычно – по крайней мере, судя по моему опыту. Хотя я мало бывала в гостях.

Так что, может быть, алтарь не самая распространенная вещь, но для меня все же важная. Впуская в дом духов, вместе с ними впускаешь их милость и равновесие в жизнь. Это что-то да значит.

Может, как появятся деньги, сооружу себе свой. В домике не так много открытых пространств, но цветы не помешают.

Я уже расправилась с супом и начала искать вазу, как в домик без стука врывается Лорвин. Она пинком захлопывает дверь и смотрит на меня. Я хмурюсь в ответ.

– Ты что в такую рань не спишь? – возмущается она.

– А ты что в такую рань грубишь? – парирую я без колебаний.

Лорвин замирает, не сбросив до конца плащ, и косится на меня.

– Я всегда одинаково очаровательна, даже не выпив свою дневную дозу чая.

Ага.

– А ты, я посмотрю, еще более дерзкая после завтрака и теплой ванны, – никак не угомонится Лорвин. – Стесняюсь спросить, а что ты сделала с волосами?

Стало хуже?

– Хотела расчесать.

Лорвин вздыхает, и этот вздох – всем вздохам вздох.

– У тебя есть старшие сестры, да?

Не совсем понимаю, при чем здесь они, но киваю. Не чувствую тут никакого подвоха.

Она вскидывает руки:

– Ну конечно есть! А вот я проклята, и у меня только младшие. Пойдем-ка наверх, приведем твою голову в порядок, но предупреждаю: я не буду расчесывать тебя каждый день. Лучше просто обрежь их.

Лицо тут же выдает охвативший меня страх.

Лорвин снова вздыхает, и я молча поднимаюсь за ней по ступеням.

С короткими волосами скрываться будет легче, но уверена, до такого не дойдет. Конечно же, я разберусь, как ухаживать за волосами без слуг, так ведь?

Наверху Лорвин сразу начинает рыться в шкафу.

– Надо убедить Талмери, что ты ничем не хуже чайного мастера, пусть и без сертификата, так что выглядеть ты должна подобающе, – бормочет она и вдруг замирает. – Проклятье. Любой признает в этом парадную тунику ее бабушки. Я об этом не подумала.

– Нет, – возражаю я. – Такие туники были в моде в прошлом году, знатные дамы не носят вещи два сезона подряд, да и узор стал слишком узнаваемым. Я буду выглядеть лишь слегка старомодной. Но ты уверена, что мы можем ее взять?

Пижама – одно дело, а вот нарядное платье…

– Знаешь, у меня парадные прикиды под ногами не валяются, – говорит Лорвин. – Давай примерь.

Она машет бледно-желтой, солнечного оттенка тканью с фиолетовыми украшениями.

– Другого варианта нет? – спрашиваю я.

Она округляет глаза:

– Ты придираться собираешься? Мы не можем выбирать весь день.

– Мне не стоит надевать одежду такого цвета, тем более осенью, если хочешь, чтобы твоя начальница сочла мои знания этикета удовлетворительными.

Лорвин вскидывает руки.

– Ладно. Поищи сама, а я схожу за гребнями и заколками. – Она вихрем несется по лестнице вниз, и меня на миг пробирает сочувствие к ее младшим сестрам.

Пожалуй, самый странный момент утра – это перебирать гардероб парадных туник и брюк. Дело не в том, что все это чужое, а в том, что ощущение мне знакомо. В нарядах я хотя бы разбираюсь и знаю, как себя подать… хотя нет, не знаю. Я больше не принцесса.

Я впервые воспринимаю эту мысль без удивления. Отлично.

Я выбираю кремовое платье, расшитое медными перьями, а под него оранжевые брюки от другого комплекта. Оранжевый – оттенок для весны, но в паре с кремовым это будет незаметно. Приятно, что мне удается надеть платье самой, но беда в другом.

Судя по всему, бабушка Ристери выше меня и немного крепче. Высокая горловина широка для моей шеи; рукава болтаются; подол платья ниже, чем нужно, а прорези начинаются не на уровне талии.

Я смотрю на этот цирк в зеркало, и меня пронзает ужас.

Но тут же на моих глазах ткань волшебным образом подтягивается по фигуре.

Я оборачиваюсь и вижу Лорвин: она смеряет меня взглядом, стоя у лестницы.

– Вот так, – говорит она. – Временно сгодится. Но экспериментировать с колдовством, чтобы распутать тебе волосы, я не стану. Садись на кровать, и давай-ка приведем их в порядок.

– Экспериментировать? – повторяю я.

Она отмахивается:

– Со своими волосами я и без колдовства справляюсь. Хочешь, чтобы я потренировалась на твоих?

– Нет, спасибо, – выстреливаю я в ответ, сдерживаясь, чтобы не закрыть волосы руками.

– Вот и я так думаю. А теперь сиди смирно.

При дневном свете лавка «Чаи и сборы от Талмери» оказывается не таким уютным местом, каким я его увидела, будучи насквозь мокрой. Бледно-зеленый фасад и золотистая надпись на вывеске выделяют чайную среди непримечательных каменных домов по соседству, но выглядит она холодно и тускло.

Я разочарована. Хочу помнить это место лучиком света и надежды, который вывел меня из тьмы.

Зато внутри тепло, а при входе, стоит Лорвин отпереть дверь и впустить меня, звенит колокольчик. В этот раз горят волшебные лампы, и я наконец могу рассмотреть обстановку.

В дальнем конце комнаты видно дверь в лабораторию и склад Лорвин. Есть и другие двери: за углом от входной и в боковой стене – куда они ведут, я не знаю.

Передняя часть зала занята в основном круглыми столиками разного диаметра, покрытыми пастельными скатертями. В центре каждого стоит композиция из сплетенных вместе цветов и свечей. У боковой стены – прилавок, у которого я вчера сидела, оборудованный плитой, чайниками и специальным буфетом с маленькими отделениями, в которых, я надеюсь, хранится чай. Позади выстроились шкафчики с приспособлениями для заваривания чая; чашки и заварники выставлены не наборами, а как поместятся.

Остальное пространство занимают полки: на самых верхних я вижу дорогие чайники и фарфор, а также сушеные листья высших сортов в рамках.

В продаже имеется простой классический чайный набор, а вот на нижних полках собраны более странные товары: блокноты с надписью «дневник чая» – чтобы записывать сорта чая, которые пробуешь? – свечи и благовония, украшения с подвесками в виде чашек и чайничков, иногда баночек с чайным порошком. И…

– Здесь написано «чайное мыло»? – шепчу я Лорвин.

– Да, и нет, я не могу это объяснить, – отвечает Лорвин. – Ты готова? – Я не спрашиваю, почему она не поинтересовалась раньше, и просто киваю.

В ту же секунду дверь за углом от входной распахивается настежь.

Оттуда выходит довольно зрелая женщина, может даже пожилая. Исталка, как и мы с Ристери, но коренастее и с более плоскими чертами лица. У нее гордая осанка, а ее платье – свободное, до колен, надето поверх укороченных брюк – отлично скроено. Могу предположить, она преуспевающая купчиха, но не из знати.

– Лорвин, как неожиданно и приятно видеть тебя в магазине с самого утра! Я ушам своим не поверила, когда услышала отпирающийся замок. Так, пока ты не занялась тем, зачем приехала, помоги мне…

– Талмери, я хочу тебе кое-кого представить, – говорит Лорвин, отступая в сторону, чтобы указать на меня.

Талмери замолкает, будто только что меня заметила. Ее выжидающая вежливая улыбка чересчур напускная, чересчур вымученная.

– Да? Э… подруга?

В ее словах слышится намек: неверие в то, что у Лорвин могут быть друзья. И хотя я едва ее знаю, слышать это все равно неприятно. Возможно, потому что никто не верил, что я сама способна с кем-то дружить.

– Нет, – отвечает Лорвин напряженно, с натужной улыбкой. – Не подруга.

Талмери кивает, явно готовая к такому исходу:

– Так рассказывай. У меня на утро весьма много дел…

– На утро? – перебивает Лорвин. – Значит, ты снова оставишь магазин и этого неумелого мальчишку на смене без присмотра?

Талмери смотрит на нее с укором:

– У меня заболела очень близкая подруга, Лорвин. Конечно же, я должна ей помочь. Ты справишься…

– Нет, если буду совмещать с разработкой сносного масложучного чая, не справлюсь, – возражает Лорвин. – Кстати, если бы ты меня о нем предупредила, то можно было бы…

– Тем более хорошо, что ты пришла так рано, верно? – произносит Талмери с плохо сыгранной радостью.

Лорвин рядом со мной напрягается. А я, наоборот, расслабляюсь.

Я выросла при королевском дворе, где с такими едкими улыбками ходят все. Талмери, конечно, еще проявит свой непростой характер, но с тем, что я вижу, я справлюсь.

– Прошу прощения, что потревожила, когда вы так заняты, – говорю я. – Я и не знала, что ситуация здесь столь напряженная. Я могу вернуться позже в удобное…

Взгляд Талмери метнулся ко мне.

– Напряженная? Нет, вовсе нет. Прошу, чем я могу помочь?

Я низко кланяюсь. Улыбаться нельзя. Это было легко.

– Милостивая Талмери, у меня есть опыт в приготовлении и подаче чая. Я надеялась, вы окажете мне честь служить у вас.

Я застываю на месте, Талмери переводит взгляд с меня на Лорвин:

– Что происходит?

Лорвин отвечает:

– Я думаю, она должна здесь работать.

Да что ж ты! Я только подцепила Талмери на крючок, а Лорвин решила действовать в лоб!

Талмери мотает головой:

– Нет, извините, я не знаю, что вам пообещала Лорвин, но она в курсе: я не нанимаю девушек.

Лорвин оборачивается ко мне и говорит:

– Талмери занимается здесь и тем, что учит богатых мальчиков обслуживанию и этикету. Так они смогут выгоднее жениться. Брать молоденьких мальчиков в качестве слуг – ее фишка. Но, – Лорвин оборачивается на Талмери, – ты ведь не против женщин на других должностях. Я вот отвечаю за подсобку и лабораторию, а ты смотришь за гостями в зале.

– И какую именно должность ты хочешь ей предложить? – спрашивает Талмери, застыв с той же улыбкой.

– Твою, – выдает Лорвин.

Наступает мертвенная тишина.

– Что, прости? – отвечает Талмери, ее напускное радушие вмиг растворяется.

Я практически вижу, как перспектива жилья на полгода вперед и заработка, не говоря уже о независимой жизни, превращается в пепел на моих глазах. О едва начатом алтаре – уголке личного пространства – и думать не смею.

– Ты уже больше месяца на полную смену не выходила, – продолжает Лорвин. – Как думаешь, кто обеспечивает тебе хороший образ перед гостями? Эти неумелые мальчишки? Тебе вряд ли захочется, чтобы за обслуживание зала отвечала я. Как думаешь, почему, когда нам так нужна прибыль, ее все меньше?

– Могу спросить тебя о том же, – отвечает Талмери. – Да ты не представляешь, сколько обязанностей на мне лежит.

– Представляю, потому что в итоге почти все из них выполняю я!

Довольно.

– Простите меня, милостивая Талмери.