Глава 8

Тепло разливалось по телу так стремительно, что через пару минут после подключения капельницы сознание Маски уже стремительно возвращалось в свою немощную оболочку. Она сидела закутанная в халат, одеяло и плед, с выставленной наружу правой рукой, привязанной к шлангу, и блуждала глазами по комнате, продолжая убеждать себя, что это просто сон.

Долгие минуты она пересчитывала птиц, розовые лучи и зверей на ковре, где одни оранжевые лисицы должно быть стоили целое состояние. Еще по два раза она пересчитала кружки на полках, маленькие сверкающие склянки, статуэтки и книги, и никак не могла перестать задаваться вопросом: где же он берет на все это деньги? Вдруг, она тоже захочет себе ванную. Товарные запросы Маска отправляла в автоматическом режиме каждый месяц, но их служба снабжения не доставляет ванные. И также диваны, проекторы, столы и стулья, картины и обои, чайные наборы и еще кучу всего, что умещалось в одной этой комнате и никогда бы не влезло в ее квартиру.

Одна из стен завешана музыкальными инструментами, названия доброй половины которых Маска даже не знала, а на почетном месте в центре стояла черная виолончель. Наверняка этому аграрнику в таланты досталась музыка. Еще в Долинах музыканты часто объединялись и устраивали концерты, и теперь Маска отчаянно пыталась вспомнить того маленького взбалмошного виолончелиста, но на импровизированной сцене в столовой все они уже выглядели абсолютно одинаково.

Маска любила музыку, но не слушала ее уже очень давно. Еще она любила фильмы о приключениях, но теперь изучала их только чтобы соотносить с настроениями в отзывах. Любила шоколад, инженерию, рисовать и сидеть в тени деревьев с книгой Хассена в руках, но любила все это в какой-то другой жизни. Той, которую оставила в Долинах. И ведь она всегда думала, что все ее там оставили.

Индексы появились спустя год после выпуска, и окрыленная успехом она перестала обращать внимание на что-либо, кроме работы. Ее наставник говорил, что любая работа начинается «Отсюда!», и тыкал ей пальцем в грудь. Он никогда не ставил голову в приоритет, учил ее пользоваться чувствами и ощущениями, которые вкупе со статистикой и точным анализом могут многое дать. Но она в итоге так ничему и не научилась.

– Ну как тут наши дела?

Маска перевела взгляд от ковра к проходу в зал. Огородник стоял в одном повязанном на пояс полотенце и шурудил руками в волосах, свою маску он оставил на зарядке, и теперь вздымая брови таращился на нее в ожидании ответа вслух.

– Зачем тебе столько кружек? – сипло спросила Маска, медленно оборачиваясь в сторону заставленного серванта.

– Отлично дела, я понял, – он кивнул и рухнул рядом на диван. – Это подарки. Я коллекционирую.

– Кружки?

– Ну да. А что?

– Это странно.

– Почему? Кружки и тарелки, это глина и пальцы. Все их сделали мои друзья. Когда ешь или пьешь из такой посуды, даже в одиночестве, остается ощущение их присутствия. Я, как ты понимаешь, не очень люблю есть один. Ты, видимо, тоже, – он усмехнулся. – Поэтому и не ешь ни черта.

– Возможно…

– Мы очень спешим? Время пять утра, у меня завтра вагон работы, и в общем…

– Пусть заряжается сколько нужно. Капельницы еще на час, я могу поспать и встать на зарядку, когда ты уйдешь. Только оставь дверцу открытой.

– Я боюсь, ты без меня с дивана-то не встанешь. Не то что на зарядку.

Скорее всего он прав, но надежда на волшебное исцеление все равно останется с Маской до самого дома. И давно она верит в сказки? С того момента, как ее назвали «принцесса»?

– Спасибо за это. За все, – запоздало сказала Маска то, что следовало повторять уже в сотый раз. – Ты не представляешь, как много для меня сделал.

– Если бы я не представлял, я бы ничего для тебя не сделал. Неужели ты думаешь, я не понимаю, как и зачем ты довела себя до такого состояния?

– Очень интересно, – шепнула Маска. – Я еще не до конца понимаю.

– М. Если хочешь, могу тебе объяснить. Я прошел через это года два назад.

– Чуть не умер от голода, после чего и начал коллекционировать кружки?

– Именно.

– Тогда давай, может и я начну. Хотя в мою квартиру такая коллекция не влезет.

– Тогда ты можешь коллекционировать ложки.

– Чтобы избавить себя от одиночества во время еды?

– Нет. Чтобы избавить себя от страха одиночества по жизни. Ты так себя загоняешь и работаешь сутками, только для того, чтобы не оставаться наедине с собой, разве это не очевидно главе отдела по изучению общественных настроений?

Маска вновь опустила глаза на ковер. Это было очевидно всем вокруг, но только не ей. Они рождены одинокими, и избавляются от этого одиночества только путем служения своей стране, этот факт она давно усвоила, но всегда считала это одиночество даром. Им не нужно терзать себя вопросами создания семьи, воспитания детей, заработка денег и заниматься поиском себя, ведь все они с рождения знают прописанные в медкарте таланты и склонности. Но Маска никогда не считала себя одинокой. Быть может, потому что и правда не оставляла себе на это одиночество времени?

– Сыграешь?

– Еще чего. Может еще спеть?

– Было бы не плохо.

– Наберешь килограмм пятнадцать, приглашу на концерт. Отличная мотивация, кстати, не находишь?

Маска обернулась на огородника, перебирая в голове доводы в свое худое оправдание, но уперлась взглядом в блестящие глаза и поджатые в улыбке губы, и сразу все их растеряла. Он шутит. А она стала такой чопорной, что понимает шутки одну через три.

– Договорились, – промямлила Маска.

– Ого. Вот это напор. Тогда я начну репетировать прямо завтра.

Огородник по-прежнему казался ей не идеальным, но он, в точности как его ковер, лишь слишком яркий для Гипербореи. Его крепкое тело бронзовело на фоне бледно желтого дивана, будто скульптура, мокрые волосы отдавали рыжиной в свете ламп, и еще у него были зеленые глаза. Слишком зеленые. На ее взгляд он совсем не подходил на роль Маски. Слишком упрямый и своенравный, и совсем не сдержанный…

– Как жеребец, – кивнула на него Маска.

Огородник прыснул.

– Чего?

– Ты похож на жеребца. На лошадь. Тебе ведь нравятся лошади?

– Нравятся, – он откинулся на спинку, запрокинул голову и уставился в потолок. – Но тогда уж не жеребец, а мерин.

– И в чем разница?

– Мерин, это кастрированный жеребец.

Маска вцепилась в одеяло, ее щеки надулись так стремительно, что она не успела собраться с мыслями, как не выдержала и засмеялась. Тело сводило от напряжения, щеки чесались от слез, она несколько раз порывалась захлопнуть себе рот, но из раза в раз натыкаясь руками на холодный пластик смеялась только сильнее. В какой-то момент она боялась умереть от смеха, ведь с нулевым зарядом батареи ее маска вполне может это допустить.

– Хватит! – выпалила она и снова зашлась смехом.

И когда она крайний раз так смеялась? Весь последний год Маска практически непрерывно находилась на грани, из-за чего стабилизатор пресекал любые предпосылки к аритмии, в том числе и смех.

– А как… – цедила Маска, справляясь с одышкой. – А как называется стерилизованная лошадь?

– Вот это я понимаю беседа, – посмеиваясь, и вытирая слезы сказал он. – Кобыла есть кобыла, их не стерилизуют. Жеребцы бывают буйными и их нужно усмирять, иногда они просто не годятся для воспроизводства потомства, но я тот еще гордый обрубок, и не сомневайся.

На самом деле Масок не кастрировали, но в двадцать лет все они прошли процедуру вазэктомии и стерилизации, сразу как пополнили генетическую базу Долин. Возможно, их чистейшие гены передадутся следующему поколению, а отсутствие у них репродуктивной функции при жизни просто избавляло их от соблазнов.

– Обрубок?

– Гордый обрубок. Так называют меринов, которые после кастрации не утратили повадок жеребца.

Маска снова засмеялась. Ее кошмар так скоро переходил в сладкий сон, что ей едва верилось в происходящее. И почему все это время он казался ей ненормальным? Потому что другой? Потому что она всех судит по себе, а себя считает идеальной? Но это ведь совсем не так. Она далеко не идеальна, лишь отъявленная лицемерка с непомерным самомнением, и даже этого не скрывает.

– Эй, подъем.

Маска открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Огородник уже оделся, нацепил свое белоснежное лицо, и отключал от нее капельницу.

– Сколько?

– Восемь. Проспали все на свете, – так же тихо отвечал он, стаскивая с нее луковицу одеял. – Давай, маску снимем, поешь и будешь спать дальше.

Маска уснула укутанная в позе эмбриона, из-за чего теперь никак не могла понять, отключилось ее тело снова или просто онемело за эти четыре часа. По крайней мере язык у нее шевелится.

– Готова? – огородник подсунул руки ей под ноги и присел.

– Готова…

Маска зажмурилась, глубоко вдохнула и в следующий момент подлетела, но на этот раз ощущения невесомости не было и близко.

В груди застрекотало, будто заржавевшие шестерени никак не могли попасть в пазы. Маска ощущала себя привязанной к гире. Никто не касался ее уже пять лет. И дело было не в том, что ей это не нравилось, а в том что ей было жизненно необходимо забыть, каково это.

Они прошли в ванную и попробовали поставить Маску на ноги, но она не могла удержать эктралон в руках, что уж говорить о себе, поэтому на этот раз у нее не было и двух вариантов.

– Лоб, нос, подбородок, правая щека, левая и три раза по кругу, – выдала она на одном дыхании.

– Чего-чего? Шутишь?

– Нет. Лоб, нос, подбородок, правая щека, левая и три раза по кругу.

– А я могу узнать, как ты планировала снимать ее сама?

– Давай! Долго мы еще будем тут стоять?

– О, кажется я понял, что происходит.

Огородник прижал колено к стене и усадил на него Маску, как на стул.

– Что еще? – шепнула она.

– Ничего. Я так понимаю, это очень ответственный шаг, я же должен подготовиться? – наигранно возмутился он.

– Издеваешься?

– Нет, давай ты все-таки соберешься и прочувствуешь момент? Будет, что вспомнить, когда однажды снова не захочешь ее снимать.

– Я не думаю, что когда-нибудь об этом забуду…

– Ну ладно… Лоб, подбородок…

– Лоб, нос, подбородок.

– Точно-точно. Правая щека, левая… И три раза по кругу.

С глухим щелчком датчики отслоились, и Маска впервые на своей памяти приветствовала этот момент вздохом облегчения. Еще вчера она быстрее бы прошлась по площади у Мемория голой, чем позволила кому-нибудь это увидеть, а уж тем более поучаствовать, но сегодня сочла эту пыткой очень полезной для своего воспламененного рассудка. Он прав, ей нужно вспоминать об этом почаще, только чтобы никогда в своей жизни больше не повторять.

А еще мигающий датчик резервного заряда ее конкретно достал…

Огородник прислонил Маску спиной к стене и хмыкнул:

– Почему-то я думал, что у тебя даже брови и ресницы белые. А ты, оказывается, брюнетка. Неужели шампунь только голову обесцвечивает?

– Очевидно, я им не умываюсь, – сказала Маска сквозь зубы.

– Класс. Это правильно.

– Может, хватит меня разглядывать?

– Почему?

Почему? Потому что это неприятно. Потому что она не хочет растягивать этот момент, и предпочтет завтра же о нем забыть. Потому что из последних сил держится, чтобы не расплакаться сейчас от ужаса и стыда. И потому что ни одно из этих «потому что» его устроит. Потому что…

– …ты идиот.

– О, это не новости.

Огородник аккуратно взял Маску на руки, и она тут же закашлялась.

– Эй, нормально все?

– Нормально…

Маска сжалась. Она чувствовала на себе каждый палец огородника, лбом ощущала поток воздуха от работы дыхательных фильтров его маски, а его приторный тяжелый запах просачивался в ноздри и казался почти осязаем. Нестерпимо Маске вновь захотелось отключиться. Заблокировать хотя бы половину присущих здоровому человеку чувств, и она так хотела ослепнуть, что даже не заметила, как они вышли на террасу.

– Ст-стой! Куда?

– Кого-куда? Свежий воздух пробуждает аппетит. Нет?

Маска уткнулась огороднику лбом в шею и заскулила. Ей нельзя на улицу с голым лицом, за это могут разжаловать моментально!

– Успокойся! – огородник качнул ее и дернул головой. – Терраса такая же часть этого дома, как спальня или душ! Да и тут в районе пятидесяти километров нет ни души!

Маска подавила сиплый выдох и схватилась за ручки кресла, куда ее силой усадили. Ей было страшно поднять глаза от стола. Уже двадцать лет она не чувствовала на своем лице солнца и ветра, не вдыхала свежего воздуха без фильтров, и не видела такого простора без прорезей маски. Внутри все переворачивалось от ужаса, зубы заскрипели, а ноги так дрожали, что звенели разложенные на столе приборы. Подумать только… Она готова отключиться от страха лишь из-за солнечных лучей на своем лице!

– Я, кажется, понял. Извини, не подумал, пошли обратно. Как-нибудь в другой раз…

– Стой! Все нормально…

– Тогда, – огородник привстал со своего кресла, взял ее за подбородок и силой задрал голову, – хоть вокруг посмотри!

Вдох встал поперек горла, Маска прикусила язык и сощурилась. Когда она смотрит на город со своего сто десятого этажа, она видит дома, людей и тени взлетающих шаттлов. Она видит жизнь, ради которой существует, а здесь кроме пограничной стены, зеленого горизонта и голубеющего неба было только одиночество.

И не удивительно…

Их мир огромен, пусть у него и есть границы, но они п-прежнему остаются в нем лишь людьми. Весь последний год она только и делает, что отрицает свою человечность, а сама в это время не прекращая боится. Боится стать ненужной этому миру, который, в общем-то, с легкостью сможет от нее отказаться.

Маска подняла глаза на небо и усмехнулась. Когда ее не станет, солнце будет все еще светить, и это дико ее бесило. Обыкновенная ревность. У нее не было ничего, кроме Гипербореи, а для нее она и правда не важнее одуванчика.

– Что? Нравится?

Маска опустила голову и улыбнулась, глядя в черные прорези глаз напротив:

– Отвратительно, – с усмешкой сказала она.

– Вот-вот, и я о том же.

– Почему ты не живешь на станции?

– Я пытался. Первый год, может, полтора… Но там не открываются окна, ты знала? А я и в урне не видел свою жизнь без свежего воздуха. Да и тут не так уж и плохо, привыкаешь.

Маска скользнула взглядом вдоль холмов. Для нее тут и правда ничего не было, а для него ветер играет на солнечных струнах, а плодовые деревья ему подпевают. Пора бы ей наконец-то усвоить, что эта жизнь не хорошая и не плохая, она другая, как и этот чокнутый любитель лошадей. Не хороший и не плохой.

– Что там сиреневое? Озеро?

– Почти. Лавандовые поля.

– А там, значит, твой будущий ипподром? – указала она носом на виднеющийся вдали кусок стены с черным пятном.

– Если бы. Нам теперь позарез нужна земля под новые склады и погреба. Вот и нашлась.

Маска кивнула. Удивительно, что в свое время идея легализации алкоголя пришла не ему. Не хотел нагружать себя лишней работой?

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Я думаю, что это хорошие деньги. На помидорах бы мы столько не заработали. Это и акцизы, и лицензии, и еще куча денег из воздуха. Не говоря уже, что там, – указал он рукой на стену, – все это будет уходить с молотка втридорога.

Маска медленно перевела взгляд на огородника:

– В каком смысле «там»?

– Экспорт. Только я тебе об этом не говорил, если что… Проект еще в стадии зачатка. И только вякни кому-нибудь!

– Они хотят открыть границу…

– Ну да. А откуда мы по твоему возьмем деньги будучи в изоляции? Или ОпИОН решил, что экономисты хотят споить нацию из-за каких-нибудь индексов?