– Ну и придурок ты, Карл, – сказала Эми, но вряд ли всерьез, потому что мы обе считали его красавцем, маорийским Джоном Траволтой, и писали его имя шариковой ручкой на плечах, на ногах – там, где под одеждой не видно.

Я заправила блузку и вновь принялась за дело – стала отделять слепое пятно от сетчатки.

– Ну что, люди, мне нужен доброволец, – объявила миссис Прайс. – Кто уберет? – Она указала на лужу.

Ни одна рука не поднялась.

– Мы же с вами одна команда, – продолжала она. – Одна семья. Мы помогаем друг другу.

Тишина.

– Или мне самой кого-то назначить?

– Я уберу, – раздался голос со мной рядом.

И на прекрасном лице миссис Прайс расцвела улыбка, ради которой мы готовы были на все.

– Эми! Спасибо, птенчик мой. Иди попроси у мистера Армстронга ведро и тряпку.

На большой перемене мы побежали на игровую площадку, где все было огромное, словно в саду у великана: исполинские тракторные покрышки, вделанные в бетон, ряд ливневых труб, в которые можно залезать, гигантские деревянные катушки для кабеля и канат, слишком длинный, на опасной высоте – когда скользишь по нему вниз, саднит ладони. Девочки помладше играли в резиночку – две стояли, натянув резинку на лодыжки, потом сдвигали ее все выше, а остальные по очереди прыгали и распевали: «Опа, опа, Америка, Европа! Раз-два, три-четыре, ноги выше, руки шире!» Путались в резинке, распутывались. Чуть поодаль, на лужайке, ребята собирали скошенную траву и строили из нее стены высотой с ладонь. «Здесь будет гостиная. Здесь спальня. Вот кухня. А это дверь». Те, кто понапористей, распределяли роли: «Я мама, ты малыш. Я старшая сестра, ты бабушка. Ты папа, а я грабитель. Слушайся меня». Мы с Эми залезли в ливневую трубу, привалились к прохладным сводам. Открыли коробки с завтраками, и я угостила Эми бутербродом с сыром и пастой веджимайт^[1], а она меня – паровой булочкой со свининой. Обычно Эми тоже приносила с собой бутерброды или рулет с начинкой, как все, – она просила маму не давать ей в школу китайскую еду, но иногда миссис Фан все-таки давала ей остатки от ужина. Это были мои любимые дни, мы всегда делились друг с другом. Слышен был разговор Мелиссы и Паулы, которые загорали на трубах.

– Вот ужас, – говорила Паула, – ты точно не заболела? Может, сходишь в медкабинет? Надо убедиться, что ничего серьезного.

– Это из-за глаз, вот и все, – объяснила Мелисса. – Когда коробку открыли, от них так воняло!

– А по-моему, они вообще не пахли, – возразила Паула.

– Да ну! Я ими насквозь пропиталась – и волосы, и одежда, и кожа… всюду эта вонь!

– Ничего такого не помню.

– Поговорим лучше о чем-нибудь другом.

– Не помнишь, от них пахло? – шепнула я, и Эми мотнула головой. Наверное, мозг посылал Мелиссе ложные сигналы, как у меня перед приступом всегда появлялся во рту вкус жженого сахара, но о приступах думать не хотелось. Не может быть, чтобы они вернулись. Не может быть.

– Она меня назвала «птенчик мой», – сказала Эми.

Я и сейчас представляю, как она сидит рядом, прижав к груди колени. А лучше бы не вспоминать.

– Что? – переспросила я.

– Миссис Прайс. Назвала меня «птенчик мой». В первый раз в жизни.

Ради нее мы на все были готовы.

На следующем уроке миссис Прайс сказала:

– Надеюсь, люди, вы сегодня слушали внимательно. Сейчас будет небольшой тест – просто проверим, помните ли вы новые термины. Эми, раздай, пожалуйста, листки.

И все поняли, почему она выбрала Эми, – Эми убирала за Мелиссой. И я подумала: зря я не вызвалась – кто знает, какие привилегии теперь получит Эми. Но когда Эми протянула листок Карлу Параи, он понюхал край, за который она держалась, и скривился: блевотиной несет! – и весь класс покатился со смеху, хоть миссис Прайс и сказала: ничего смешного.

– Итак, вам нужно всего лишь подписать на схеме части глаза, – объяснила она. – Работы минут на пять, не больше.

Я полезла в пенал за своей «счастливой» ручкой – а ручки нет. Ни в пенале, ни в парте, ни на полу. Нигде.

– Начали, – велела миссис Прайс, и все взялись за работу. Кроме меня. Я подняла руку, еле-еле, она казалась вдвое тяжелее.

– Что, Джастина?

– Не могу найти ручку.

Смешки.

– Разве нет у тебя запасной? Или карандаша?

– Это моя любимая ручка.

Снова смешки.

– Ты хитришь, Джастина?

– Нет, миссис Прайс.

– Есть у тебя другая ручка?

– Да.

– Вот ее и возьми.

Я уставилась на схему глаза, пустую, ждавшую, когда ее подпишут. И не могла вспомнить ни одного термина. Голова, руки, ноги – все будто увязло в тине. Рядом со мной Эми, заполнив последний пропуск, откинулась на спинку стула. Я могла бы подсмотреть у нее ответы – запросто, запросто, Эми была бы не против, – но списывать я не привыкла. За окном покачивались на толстых зеленых стеблях подсолнухи, к их черным серединкам подлетали отяжелевшие от зноя пчелы. А я так ничего и не вспомнила, между тем миссис Прайс торопила: «Осталась одна минута», время поджимало. Я написала наверху страницы свое имя, подчеркнула. Со стены смотрела из рамки Дева Мария с горящим сердцем, в котором расцветали розы.

– Ну что, люди, проверяем работы друг у друга – каждый передает листок соседу слева, – распорядилась миссис Прайс.

Мелисса протянула мне свой листок, а я свой – Эми. Карл в шутку попытался выкинуть свой в окно.

– Само собой, – пояснила миссис Прайс, – тот, кто сидит в конце ряда, встает и отдает свой листок первому в ряду. Удивительно, что вам приходится объяснять. Вы уже не дети малые. – Но она не сердилась на нас, не то что другие учителя. Это звучало как шутка для посвященных, для членов тайного клуба.

Карл улыбнулся мне, проходя мимо. Густая черная челка, в глазах золотые искорки.

– Итак, ответ на первый вопрос? – обратилась к нам миссис Прайс, и класс отозвался хором:

– Роговица.

– Верно, – сказала она, а я поставила в работе Мелиссы галочку. – А на второй?

– Склера, – ответили все, кроме меня. Вторая галочка. Краем глаза я видела, как Эми ставит в моей работе большие кресты, спеша добраться до последнего пункта – видно же, что я ничего не написала.

– Отлично, – похвалила миссис Прайс. – Я вами очень довольна.

В конце урока миссис Прайс попросила всех продиктовать оценки, чтобы записать их в синий журнал – значит, тест был настоящий, хоть она и не предупредила нас. Почти все написали без ошибок, несколько человек – с одной ошибкой, кто-то один – с двумя.

– А у Джастины? – спросила миссис Прайс.

– Ничего, – сказала Эми.

– То есть как – ничего?

– Пусто. Ноль. Ничего не написала.

– Боже, – вздохнула миссис Прайс.

– Ну, вверху она написала свое имя, – усмехнулась Мелисса, заглянув в мой листок. И похлопала меня по руке. – Хотя бы в нем ошибок нет.

Дружный хохот.

– Ладно, спасибо, – сказала миссис Прайс. – Не стоит насмехаться над чужими промахами.

– Я не насмехалась, – вскинулась Мелисса, но миссис Прайс подняла руку – продолжим! – и Мелисса уже не в клубе для избранных, а что может быть горше? – Я не насмехалась, – шепнула Мелисса.

Эми вернула мне работу, я кивнула и спрятала листок подальше в парту, под тетради в обложках из обоев, похожие на кусочки дома – стены крохотного разрушенного жилища. Вдохнула поглубже, задержала дыхание. Доктор Котари говорил, что сильные потрясения могут вызвать приступ, только бы сейчас не расплакаться.

После звонка мне не терпелось улизнуть. Я убрала учебники, поставила на парту перевернутый стул и вместе с Эми поспешила к двери, но миссис Прайс окликнула:

– Джастина, можно тебя на минутку?

И разве не этого я ждала? Разве не мечтала, что миссис Прайс пошлет меня с каким-нибудь поручением или попросит помочь в классе после уроков? Каждый день избранные – ее птенчики, как она их называла, – задерживались после занятий, выбивали перепачканные мелом тряпки, закрывали верхние окна, дергая за длинные веревки, которые закрепляли на крюках, чтобы никто случайно не зацепился и не задохнулся. Натирали до блеска медные подсвечники на алтаре Девы Марии, собирали в монастырском саду свежие цветы и ставили в хрустальную вазу перед образом. Самых везучих посылали в обед со всякими поручениями: забрать из химчистки одежду миссис Прайс, купить лекарства по рецептам, сбегать за диетическим порошком для молочного коктейля. Миссис Прайс давала им деньги из своего кошелька – иногда даже сам кошелек, – а на сдачу разрешала покупать в киоске сладости: бумажные кульки с жевательными конфетами в виде бутылочек, самолетов, листиков мяты и эскимосов или леденцовые палочки, белые с красными кончиками, точь-в-точь зажженные сигареты. «Птенчики», изящно зажав их в пальцах, прохаживались по игровой площадке мимо менее удачливых собратьев, стряхивая воображаемый пепел.

– Мелисса, ты мне тоже нужна, – сказала миссис Прайс. – Линн, возьми тряпки и выбей во дворе, пожалуйста. Остальные свободны. – Дождавшись, когда все разошлись, она продолжала: – Мелисса, мне кажется, ты должна извиниться перед Джастиной.

– Извини, Джастина, – проговорила Мелисса.

– Перед кем ты извиняешься, перед полом?

Мелисса подняла на меня глаза:

– Извини, Джастина.

– За что? – уточнила миссис Прайс.

– За… гм… за то, что тебя обидела?

– За то, что над тобой насмехалась, – подсказала миссис Прайс.

– За то, что над тобой насмехалась, – повторила Мелисса.

– И знаю, что была не права, и обещаю, что больше это не повторится.

– И знаю, что была не права, и обещаю, что больше это не повторится.

– Джастина, прощаешь Мелиссу?

Мелисса, казалось, вот-вот готова была заплакать. На нее больно было смотреть – и все-таки я помедлила с ответом. Посмотрела, как она теребит свою красивую ленту, воротник блузки.

– Ну да, прощаю, – ответила я наконец.

– Тогда хорошо, – сказала миссис Прайс. – Мелисса, можешь идти, но тебе стоит всерьез подумать о своем поведении. О том, кем ты хочешь вырасти. Так?

– Да. Спасибо. – У Мелиссы вспыхнули щеки, из класса она вылетела чуть ли не бегом.

Миссис Прайс поманила меня на стул у доски. Еще ни разу я там не сидела.

– Что с тобой сегодня, солнце мое? – Она присела на краешек учительского стола. – Я про тест.

– У меня теперь все плохо? – встревожилась я.

– Плохо? Нет, что ты, просто я немного беспокоюсь. Как вижу, в классе ты одна из самых способных. В чем же дело?

– У меня… вчера у меня был приступ эпилепсии.

– Ох. Я не знала.

– Потом я иногда странно себя чувствую… тяжесть, в сон клонит… и сама себя не узнаю. И тело как чужое, и с памятью что-то.

– Бедная ты моя, – проворковала миссис Прайс. – Правильно, что мне сказала. Знаешь ведь, со мной можно делиться чем угодно, так?

Я кивнула.

Влетела Линн с тряпками, руки у нее были белые от мела.

– Готово! – крикнула она. – Что-нибудь еще?

– Положи их в желобок под доской, и все, – ответила миссис Прайс. – Спасибо, Линн.

– Сейчас! Еще помощь нужна? – Раньше ее ни разу не просили помочь, и глаза ее сверкали жадным блеском.

– В другой раз, спасибо.

– Понятно. – Линн не спешила уходить.

– Мне нужно сейчас поговорить с Джастиной.

– А, поняла. Спасибо, спасибо.

– Мы думали, что приступов больше не будет, что я их переросла, – призналась я после ухода Линн. Сидя на стуле у доски, я вся сжалась под взглядом миссис Прайс. Свет падал на нее сзади, и ее мягкие волосы шелковисто блестели, так и тянуло их погладить.

– А при чем тут ручка? – спросила она.

– Я не могла ее отыскать. С утра она точно была в пенале – я ее показывала Мелиссе. – Голос мой дрогнул.

– Но у тебя была запасная. Ничего не понимаю.

Я уставилась на свою ладонь. Родинка на пальце, переплетение вен. Заусенец, на который больно нажимать. Я нажала.

– Это подарок от мамы. На память.

– Да? – Миссис Прайс посмотрела на меня выжидательно.

– Моя мама… – начала я. Шрам на большом пальце – это я, не подумав, подобрала с земли осколок стекла. Светлые лунки ногтей. Болючий заусенец. Я снова нажала.

– Что твоя мама? – поторопила меня миссис Прайс.

– Умерла в прошлом году.

– Ах, милая моя! Ах ты мой птенчик! – Она присела на корточки возле стула, приобняла меня. Повеяло ароматом ее духов – жасмин и жимолость или что-то вроде. – Зря мне не сказали. Столько всего я о тебе не знаю. Столько важного. – Она положила мне руку на плечо, и мы посидели так еще. Она не говорила, что у всех событий есть смысл, не говорила, что время лечит, я все равно в это не верила, ведь мама со временем ускользала от меня все дальше. В коридоре за дверью было тихо, во дворе пусто, лишь одна из монахинь, сестра Бронислава, возилась в монастырском саду за школьной площадкой – почти невидимая за живой изгородью из кипарисов, она срезала кустики листового салата. Миссис Прайс продолжала: – Ты очень сильная, Джастина, по тебе видно. Ты сама не подозреваешь, какие силы в тебе таятся.

– Мне нужна моя ручка, – сказала я. Звучало по-детски, но это была правда.

– Конечно, дружочек. – Миссис Прайс помолчала. – Говоришь, ты утром ее показывала Мелиссе?

– Да, перед уроками.

– Гм… Вы с Мелиссой не подруги, нет?

– Вообще-то нет.

– Но ты бы хотела с ней подружиться?

Я кивнула.

– Девочки вроде Мелиссы… Все мечтают с ними дружить. Им не нужно бороться за внимание. – Миссис Прайс погладила меня по колену. – Теперь о твоей оценке. Этот ноль… Так дело не пойдет.

– Да, миссис Прайс. Простите меня. – Само собой, я ее разочаровала.

Она открыла синий журнал, ткнула пальцем в нолик рядом с моей фамилией и, взяв штрих-корректор, замазала ноль, а на его место вписала пятерку.

– Вот и все, – улыбнулась она. – Раз, и готово.

– Но… разве так можно? – изумилась я, а миссис Прайс рассмеялась.

– Мой класс, мои ученики, – пояснила она. – Что хочу, то и делаю.

– Спасибо.

Она махнула рукой.

– Не сомневаюсь, ты отработаешь.

– Отработаю, отработаю, – пообещала я.

– А ты спишь на ходу, как я погляжу. Подвезти тебя до дома? Кажется, нам по пути.

– Я сейчас к папе в лавку, помогаю ему там по пятницам.

– Что за лавка, дружочек? – Она достала из сумки пузырек коричневого стекла, проглотила пилюлю и, перекинув сумку через плечо, направилась к выходу.

– Антикварная, «Ход времени».

Отец говорил с посетительницей, вертя в руках фигурку пастушки, которую та принесла на продажу.

– Это мамина, – рассказывала женщина. – Всегда на камине стояла. Нам запрещалось ее трогать.

Отец, затенив статуэтку плотной темной материей, хранившейся под прилавком, направил на нее лампу черного света, чтобы проверить, нет ли повреждений, незаметных глазу.

– Вот, видите? – Он указал на затылок пастушки. – Здесь подклеено. Должно быть, когда-то ее уронили.

– Не припомню такого, – возразила женщина. – С нее всегда пылинки сдували.

– Видно, кто-то уронил и не сознался. Боюсь, в таком состоянии большой ценности она не представляет.

«Боюсь» – этим словом он всегда предварял плохие новости. «Боюсь, это копия». «Боюсь, сейчас это никто не купит». «Боюсь, художественной ценности не имеет». «Боюсь, отреставрировать невозможно». Казалось, он искренне печалится вместе с посетительницей – но, если на то пошло, после смерти мамы он почти все время пребывал в печали. «Иди сюда, доченька, – подзывал он меня, сидя за рюмкой. – Ты ведь никуда не спешишь?» И я отвечала: нет, никуда. Он заправлял мне за уши пряди волос, называл меня любимой дочуркой, спрашивал, почему мама нас покинула, – на этот вопрос я не знала ответа, но он спрашивал все равно. Просил простить его, непутевого, говорил, что из нас двоих он здесь взрослый, а я ребенок, а не наоборот, обещал взять себя в руки, наладить жизнь – ну а что остается, что? А наутро принимал душ, брился, выпивал две чашки кофе и шел в лавку и со стороны казался почти прежним.

Миссис Прайс смотрела вокруг, заглядывала в ящики шкафов, гладила по волосам фарфоровую куклу, открывала и закрывала ей стеклянные глаза. Еще один посетитель – ровесник отца, в темно-синем костюме, с огромными часами на руке – подкрался к ней бочком и сказал:

– Вкус у вас, я вижу, отменный. Как по-вашему, стоит спустить шестьсот баксов на эту штуковину? – Он махнул в сторону оленьей головы на стене.

– Для себя? – спросила миссис Прайс.

– Да, – ответил посетитель. – В столовую. Сгодится, чтоб разговор завязать, понимаете?

– Гм… – Миссис Прайс погладила пыльный олений мех, словно пытаясь оценить качество. – Смотря какой разговор.

– Ну, скажем: «Может, выпьем со мной?» – Он пожирал ее взглядом: губы, ноги, грудь.

Миссис Прайс засмеялась:

– Странный вопрос, если человек уже у вас в столовой.

– А вы с юмором, – отозвался ее собеседник. – Люблю таких.

– Между нами говоря, – шепнула она, – по-моему, это почти даром.

– Вот как? То есть да, для меня шесть сотен – не деньги, но я хотел цену сбить. Гляньте-ка, совсем выцвел, – он указал на ценник, – видать, сто лет висит.

– Наверное, спрос на оленей здесь невелик.

– Триста пятьдесят от силы, – продолжал он. – Может, это наглость, но мне плевать, охотничий азарт одолел.

– Ну вы и дерзкий! – сказала миссис Прайс.

– Да, я такой. – Ухмыляясь, он достал из бумажника визитку. – Зайдете ко мне? Вместе оленя повесим.

– Не знаю. Спрошу у мужа. – Она отвернулась и посмотрела на меня, сделав большие глаза.

– Эй, минутку. – Рука с аляповатыми часами потянулась к локтю миссис Прайс. – Про мужа вы не говорили.

– Говорила. Сейчас говорю.

– Нет, с самого начала.

Миссис Прайс высвободилась.

Он сказал, чуть подумав:

– Муж не шкаф, подвинется.

Миссис Прайс засмеялась, но на этот раз по-другому.

– Долгих счастливых лет вам с оленем.

Глаза ее собеседника превратились в щелки.

– Знаете что, – прошипел он, – стервы вроде вас весь женский род позорят.

И был таков.

– Все в порядке? – Я подлетела к миссис Прайс.

– В полном, – заверила она. – Спасибо тебе, солнышко. Спасибо, что обо мне печешься.

– Как он посмел вас так назвать!

– Показал свое истинное лицо. Все они показывают, так или иначе.

– Кто?

– Мужчины, лапочка.

– А-а.

Ей, как видно, не впервой отбиваться от приставаний. Но ведь ей весело было его дразнить, разве нет?

– Столько здесь всего, глаза разбегаются от красоты! – Миссис Прайс открыла дамский чемодан начала века, провела пальцами по бутылочкам с серебряными крышками, по лазурной шелковой подкладке.

– Там есть потайное отделение, – пояснила я. – Вот, видите, здесь кнопочка – нажимаете, и… – Крышка с зеркалом откинулась, а под ней оказалось узенькое углубление.

– Для денег? – спросила миссис Прайс.

– Или для любовных писем.

Женщина с пастушкой приговаривала, заворачивая статуэтку в наволочку:

– Нет-нет, вы тут ни при чем, как же мы сами не сообразили, – а отец отвечал:

– Если найдется у вас что-нибудь еще…

Выходя из лавки, женщина задержалась возле похожей фигурки – молочницы, только целой. Перевернула ее в поисках цены, застыла на миг. И бережно поставила обратно.

– Привет, родная. – Отец поцеловал меня в лоб. – Кто это?

– Миссис Прайс, – ответила я. – Она меня подвезла.

– А-а, та самая миссис Прайс! – Он протянул руку. – Что-нибудь случилось? – На его лице отразилась тревога.

– Все хорошо, – заверила миссис Прайс. – Джастина устала немного. И, пожалуйста, зовите меня Анджела.

– Нил.

Пальцы у отца были черные от полироля для серебра – впрочем, как всегда. Даже сейчас, спустя многие годы после того, как лавку продали, чернота эта, въевшаяся в кожу, никуда не делась.

Мне стало неловко, но миссис Прайс, похоже, не обратила внимания. Когда взгляд отца скользнул по ней сверху вниз, она томно улыбнулась. Воздух вокруг нее был будто наэлектризован. Что-то происходило, но меня это не касалось.

– Спасибо, что подвезли ее, – поблагодарил отец.

– Всегда пожалуйста. – Она тронула одну из хрустальных подвесок викторианской вазы, и остальные подвески отозвались тихим звоном. – У моей бабушки была пара таких. Подрагивали при малейшем движении, бабушка их называла сейсмометрами.

– Система раннего оповещения? – улыбнулся отец.

– Да! – Миссис Прайс залилась смехом.

Подвеска все еще покачивалась, отбрасывая на стену радужные блики. До чего же хороша была миссис Прайс – в сандалиях на пробковой подошве, в юбке из батика, с дымчатыми очками в вырезе блузки! Она поигрывала крестиком на тонкой золотой цепочке, почти незаметной на смуглой коже.

– Очень печально было услышать про маму Джастины, – сказала она. – Про вашу жену.

Отец кивнул и вновь стал прежним, сумрачным.

– Спасибо.

Разговор исчерпал себя.