Глава вторая

Люди плохо говорят о сороках. Мол, у нас души сплетников. И в клювах у нас по капле крови дьявола. Что встреча с сорокой к неудаче, или к беде, или к смерти. Люди болтают, будто мы отказались укрыться в ковчеге, а вместо этого сидели у него на крыше и смеялись над потопом. Будто мы были единственными птицами, которые не пели во время распятия Христа. Сороки забираются в тела коров и овец, а потом клюют их изнутри. Сороки крадут все, что блестит. Ведьмы летают на свои буйные шабаши верхом на сорочьих хвостах. Чтобы сорока заговорила, нужно надрезать ей язык изогнутой шестипенсовой монеткой.

Я еще не знал этих поверий в тот день, когда, дрожащий и неуверенный, прятался в сосняке, но понимал, что не могу считать себя хорошим. Я ретировался, когда на ту, что меня спасла, напали. Нашел себе укрытие и оставил ее на растерзание отцовским когтям и клюву. Сидел и помалкивал. Съежился на высокой ветке и думал, что, может, отец меня не найдет, что я просто растворюсь в воздухе среди хвойной ряби. Я смотрел, как он атаковал Марни, ее лицо кровоточило, и руки тоже, сверху она казалась такой маленькой, словно приплюснутой, и все кричала: «Роб, Роб, Роб», а когда отец наконец оставил ее в покое, в клюве у него развевалась, волочась за ним следом, прядь черных волос, в два раза длиннее его тела. Он приземлился у подножия моего дерева и стал вышагивать по сухой опавшей хвое, и глаза у него были такими же красными, как она, даже еще краснее. Отец возвестил всем, кто мог его слышать, о своей победе, и его аудитория запела в ответ.

Другая сорока с таким же окрасом, как у меня, еще сохранившая серые перышки слетка, скользнула по ветке ко мне поближе.

– Ты мой брат? – спросила она, и я знал: так оно и есть.

Она сказала:

– Никто никогда не возвращается. Всех настигает смерть от холода. Смерть от голода. Смерть от проволоки. Смерть от болезни. Смерть от яда. Смерть от зубов собаки. Смерть от высоковольтных проводов. Смерть от машины. Смерть в ловушке. Смерть от пули. Смерть от падения. Ты упал и вернулся. Никто не возвращается. – Она смотрела на меня и не моргала.

– Не говори ему, – прошептал я.

– Что? – спросила она. – Что, что, что?

И тут отец посмотрел вверх и увидел меня, и я подумал, что он выдолбит мне глаза, выпьет кровь, расклюет кости, ведь он же этим грозился. Но он не был монстром. Он провозгласил:

– Вот мой сын. Мой сын вернулся из смерти. Он выпал из гнезда, но не погиб. Мой сын живой. Иди ко мне. Иди, иди, иди.

Сестра вспорхнула с ветки и устремилась к нему. Ее немного занесло во время приземления, но она выровнялась. Я никогда не летал с такой высоты вниз, только падал, но, последовав за сестрой, чувствовал, что воздух держит меня, подобно стеклянным рукам. На земле я тоже заскользил на хвоинках, а когда остановился, отец как раз склевывал остатки фарша. Я разинул клюв и издал требовательный, молящий крик, готовясь к тому, что меня сейчас накормят, меня, сына, который воскрес из смерти; мясо было розовым, прекрасным, я разинул клюв еще шире и заверещал еще громче, твердя: «Мой черед, мой черед», но сестра позади меня не просила еды. Она смеялась.

Отец сглотнул, и остатки мяса из дома исчезли в его глотке.

– Ты слишком большой, чтобы тебя кормить, сынок, – сказал он и клюнул меня в бок.

– Где моя мама? – спросил я.

– Погибла. Смерть от машины, – ответила сестра.

– А мои братья?

– Смерть от холода.

– Теперь тихо, – сказал ей отец, и они вместе сделали несколько медленных шажков, внимательно вглядываясь в траву. Остановились, уставились на что-то, и сестра повернула голову, устремив левый глаз к земле, затаив дыхание, прислушиваясь. Потом ее клюв нырнул вниз и выудил откуда-то извивающуюся белую личинку.

Я принадлежал к своему племени и не принадлежал, был птицей и не птицей. Я узнал, как все заведено в дикой природе: как нужно искать убежище, какими голосами кричат взрослые, когда на нашу территорию пытается вторгнуться другая стая. Я научился, как нужно себя вести. Знал свое место. Научился перескакивать через октавы и выпевать две ноты разом. Конечно, я мог разговаривать со своей птичьей семьей: звуки ее речи рождались во мне так естественно, что думать почти не приходилось, а если я пытался произносить человечьи слова, они застревали где-то внутри, как грустные воспоминания. Сестра научила меня приземляться на ветку, столб изгороди и даже на проволоку, не теряя равновесия. Я сидел рядом с ней, глядя в никуда, раскрыв клюв, повернув голову и распушив перья, чтобы тепло солнца, вызывавшее у меня транс, касалось кожи. От сестры я узнал, как выглядит очертание ястреба в небесной синеве, как отличить хорошую ягоду от ядовитой, как расколоть раковину улитки. Как вцепиться в шерсть овцы и балансировать у нее на спине, высматривая на земле цикад и мотыльков, как избавиться от жала пчелы, чтобы ее можно было проглотить. Я летал, добывая еду, ища взглядом мышей и ящериц, а еще летал просто ради удовольствия полета, чтобы почувствовать каждое выпрямленное перышко. И черное было не просто черным, а зеленовато-черным, черным с пурпурным отливом, иссиня-черным. Отец показал, где растут вишни, и объяснил, что птицы, которые блестящими глазами смотрят на нас из их крон, не настоящие, а обманки, их сделали, чтобы нас отпугнуть. Он научил меня склевывать мякоть с вишневых косточек и объяснил, что я не должен приближаться к клеткам, что бы ни лежало у них внутри, потому что это ловушки. А еще нельзя было приближаться к зловонной яме на холме, если, конечно, нет желания увидеть всех тех, кого люди отравили, пристрелили или еще как-нибудь убили, а потом бросили туда гнить. Отец сказал, что они поступают так даже с собственными псами, если те плохо им служат.

Я чувствовал, как он наблюдает за мной, когда мы пролетаем мимо яркого, как желток, дома, поэтому даже не смотрел в ту сторону, ни на миг не замедлял взмахи крыльев в надежде увидеть в одном из окон Марни, не пытался издать звук, служивший ей именем. Мы с сестрой забавлялись, хватая в клюв листок эвкалипта или тополя и суя его друг дружке: «Держи его, нет, не хочу, держи сам». А то еще улетали за сосны туда, где нет деревьев, и играли в прятки среди кустов матагури, колышущихся пучков травы и хранящих тепло камней, обходя колючие растения с острыми, как ножи, листьями и броскими цветками. Дергали один другого за крылья и хвосты, сшибались грудь к груди, делали вид, будто деремся, а когда отец начинал браниться, переворачивались на спину, демонстрируя ему мягкие брюшки. Сестра научила меня находить на слух личинок и червячков в загонах со скотом: нужно было дождаться затишья, хоть недолгого, потом наклонить голову и вслушаться в то, как они копошатся и шуршат под землей. И да, вот оно, чавканье, довольно глубоко, личинка грызет корешки травы, и я делаю один медленный шаг, потом другой, пока не оказываюсь прямо над ней, а потом наношу точный удар клювом. А когда погиб один из моих дядьев – смерть от высоковольтных проводов, – я вместе со всеми оплакивал его, и стрекотал, и причитал по нему, и теребил его холодное крыло.

Но все же.

Отец всегда держал меня в поле зрения, ожидая, не выдам ли я себя чем-то. Каждый день он рассказывал мне какую-нибудь новую страшилку о людях: они сворачивают нам шеи, сбивают нас наземь, стреляют в нас, травят нас ядами.

– Тебя это тревожит? – спросил он.

– Да, отец, – ответил я.

– Не думаю, что это правда. Похоже, ты мне не веришь.

– Я верю тебе, отец.

– От тебя все еще смердит ею.

И я не стал устраиваться вместе с остальными птицами высоко на сосне; я сел на нижней ветке, которая не была надежным убежищем. Но под деревьями, у подножия холма я видел ее яркий, как желток, дом и слышал ритмичное шшурр, шшур, шшур бельевой веревки, которую трепал ветер, а все платья и рубашки на ней словно оживали.

Глава третья

Два голоса. Два человечьих голоса, поют. Ноты песни возносятся над цвирканьем цикад, переплетаются, будто перья. «На бушель и на пек тебя я обожаю, за шею обнимаю, и даже когда сплю, то о любви своей во сне тебе шепчу». И вот – две Марни, черноволосые, с белыми шеями, идут среди сосен. «А-дулу-дулу-дулу-ду», – поют они, и в этом нет смысла. Одна из них греет у груди младенца, как будто это яйцо.

– Тебе надо подумать, как разнообразить хозяйство. Заняться ламами. Органическим медом. Оленями.

– В смысле, оленину продавать?

– И панты. Они залечивают раны, поднимают иммунитет. И в постели помогают. В Китае на них огромный спрос.

– Да, но у Роба хорошо получается с овцами. Он в них разбирается.

– Не особо-то вы на них разбогатели.

– Сейчас у нас просто спад. Но мы работаем на перспективу.

– Ник подумывает о персинах, это гибрид персика с нектарином. А еще есть же шафран, как тебе такая идея? Килограмм стоит около тридцати тысяч долларов.

– Думаю, Роб не захочет браться за что-то новое.

– А он… как он вообще?

– Хорошо. Счастлив, что победил в этом году на соревнованиях лесорубов. Готовится к чемпионату Южного острова.

– Только вид у него не очень-то счастливый каждый раз, когда я его вижу.

– Да это он просто насчет фермы переживает – ну, сама понимаешь. И спит до сих пор плохо.

– Но он больше этого не делал?

– Тогда просто произошел несчастный случай. Роб был пьян.

– Да, значит, потому что он так набрался…

– Это был несчастный случай. Он не понимает, насколько силен.

– Марни…

– Нет, Анжи. Больше он так не делал. Он не монстр.

– Если что, мы совсем рядом, по соседству.

– Я знаю. И это вышло нечаянно.

– Окей, ладно. Кстати, овец можно доить. Продавать молоко тем, кто не признает коровье. И делать эксклюзивные сыры.

– Ты серьезно можешь представить, что Роб станет доить овец?

– Для этого существуют доильные аппараты, так что сидеть с ведром во дворе на табуретке незачем. – Марни, которая звалась Анжи, та, которая грела младенца, как яйцо, пошарила в кармане. – Вишню будешь?

– У тебя вроде был отличный первый урожай.

– Да, только птицы много поклевали. Сетки нужны.

– Но это пока не катастрофа.

– Нужно молиться, чтобы еще неделю не было дождя.

– Ну-у…

– Извини. Я знаю, что вам-то как раз дождь не помешал бы.

– Роб им просто одержим. Каждое утро проверяет показания приборов, даже если на улице сушь. И прогноз погоды по всей стране мы должны слушать в полном молчании.

– Как-то это немного чересчур. – Тут она посмотрела вверх, и я увидел, что у нее другое лицо: глаза темнее, щеки более впалые. Сестра. – За нами кто-то наблюдает, – прошептала она.

– Что?

– Вон там, – она кивнула на меня.

Марни тоже подняла взгляд, и я подумал, что она улыбнется, узнает меня, протянет руку, чтобы я мог на ней примоститься, ту самую руку, которую я считал матерью, но она застыла. Как в землю вросла.

– Что с тобой, Мар?

– Кажется, это та сорока, которая на меня напала.

Холодно, холодно, хоть с неба и смотрит горячим глазом солнце.

– Они запоминают лица, я читала. Запоминают своих врагов.

– Я не враг.

– Ты забрала птенца.

– Я спасла птенца.

– Только не отводи взгляд. Они боятся зрительного контакта. И руками не размахивай. Видишь? Все нормально. С нами ничего не случилось.

– Пообещай ничего не говорить Робу, а то он сюда с ружьем примчится.

– Ты, наверное, шутишь.

Я не услышал ответа Марни – они были уже довольно далеко, и осталось неизвестным, шутит она или нет. Женщины уходили прочь, к дому, оставляя за собой дорожку из вишневых косточек.

– Я вернусь домой, – сказал я в тот вечер сестре. Это стало моей второй ошибкой.

– Ты и так дома, – ответила она.

– Я не буду больше жить в сосняке.

Она ухватила меня за крыло и пригвоздила коготками к земле.

– Ты одной с нами крови. Ты должен быть со своей кровной родней. Мы учим тебя всему. Всем птичьим премудростям, которые ты должен был узнать, если бы она не держала тебя в плену.

– Я скучаю по ней.

– Что? Что, что, что? Как умерла наша мать?

– Погибла. Смерть от машины.

– Кто убивает машинами?

– Люди.

– Кто эта женщина?

– Человек.

– Наш отец помрет от стыда и горя. Его последний оставшийся сын собрался жить в доме с человеком. Смерть от стыда и горя.

– Я тут чужой. Я скучаю по ней.

– Ты ведь знаешь, он станет винить меня. Он выдолбит мне глаза, выпьет кровь, расклюет кости от стыда и горя.

– Он любит тебя. Больше всех.

– Я могу прямо сейчас закричать и позвать его.