Karl Berkow

Am Hofe Lorenzos

* * *

© ООО «Издательство „Вече“», 2025

I

Две флорентийские красавицы, одна – светловолосая, а другая – брюнетка, сидели на балконе богатого дома. Вдали синела цепь Апеннинских гор. У основания глухой каменной ограды цветущего сада, почти под самым балконом, струились серебристые волны реки Арно.

– Итак, моя милая, для бедного Федерико нет никакой надежды? – спросила одна из собеседниц, блондинка. – Как ты разочаровываешь меня! Через несколько дней он возвратится из своего долгого путешествия по Франции и Испании. Как же мне хотелось встретить его известием, что здесь, в его родном городе, черненькие глазки обрадуются его возвращению!

– И если бы все шло так, как ты желаешь, обладательница этих глазок видела бы в нем своего жениха! – со смехом ответила молодая темноволосая девушка, к которой относились предыдущие слова. – Нет, избавь, Джианина! Ты знаешь, как я тебя люблю, верю тебе и желала бы быть обязанной тебе счастьем всей моей жизни. Но думать сейчас о замужестве, связать себя навсегда неразрывными узами – нет, дорогая, этого я не могу. Я понимаю, что ты заботишься о своем девере^[1] и обо мне, а если тебе удастся устроить наш с ним брак, то получится, что ты разом позаботилась о нас обоих, но нет.

Джианина ласково, почти по-матерински, погладила подругу по голове и спросила:

– Отчего мысль о замужестве так ненавистна тебе, Валерия? Судьба женщины – связать себя, подчиниться тому, кого она выберет в мужья. Твой отец едва ли захочет, чтобы ты осталась старой девой, а твое богатство скоро привлечет множество поклонников.

– Отец не станет торопить меня, – возразила молодая девушка, – он не захочет скоро расстаться со мной, его единственною дочерью. И если бы я могла сама решать, то я выбрала бы человека, которого полюбила бы, полюбила бы так, чтобы, кроме него, никто другой как будто не существовал для меня на свете. И тогда я подчинилась бы и охотно пожертвовала бы своей свободой.

– А разве ты не думаешь, что сможешь так полюбить Федерико? Он товарищ твоих детских игр, из известной вам семьи, и твой отец, полагаю, охотно назовет его сыном.

Валерия покачала головой.

– Когда я видела его в последний раз, я была ребенком лет одиннадцати, а ему еще не было восемнадцати. За истекшие годы он мог сделаться другим, ведь и я тоже изменилась.

Джианина нежно поцеловала ее в лоб.

– Ты стала прелестной девушкой, Валерия. А Федерико за шесть лет, пока я не видела его, сделался, вероятно, не менее достоин того внимания, которым его еще до отъезда осыпали местные девицы со всех сторон. Судя по письмам, он при всей своей молодости обладает зрелым умом и серьезным желанием найти во время посещения стран и блестящих дворов не только наслаждения и развлечения, но и солидные знания.

– Он уехал из Флоренции вскоре после твоего замужества?

– Нет, после того, как я вышла замуж, он прожил еще три года в доме моего мужа. Подумать только, что я уже девять лет замужем за маркизом Ипполито Скандиано! Я уже старуха, которая должна по-матерински заботиться о такой молоденькой девочке, как ты.

Веселый смех Валерии и поток ребяческих нежностей были ответом на рассуждения о старости. Сидевшая напротив величественная красавица с роскошными золотистыми волосами, глубокими, как море, глазами и роскошной фигурой казалась девушке очень мало похожей на почтенную матрону, которой только и осталось, что устраивать чужое счастье, забыв о кокетстве.

Юная Валерия, чью судьбу так настойчиво пыталась устроить Джианина, вздохнула и произнесла:

– Жалко, Джианина, что у тебя нет детей.

Тень грусти скользнула по лицу маркизы.

– Господь не захотел наградить меня таким счастьем, – печально ответила она, – поэтому я делю мою любовь между теми, кого судьба вверила моей заботе, и они мне так же дороги, как собственные дети.

– И к ним принадлежу я вместе с Федерико?

– Да, Валерия. Ты справедливо полагаешь, что я очень люблю вас обоих и поэтому хочу, чтобы вы понравились друг другу, так как я уверена, что вы будете счастливы.

– Как ты добра! Но знаешь, Джианина, я бы хотела, чтобы мой муж не был так богат, как брат твоего мужа. Я была бы счастлива, если бы могла осыпать своим богатством любимого человека, положить к его ногам то, что имею, и сказать: ничтожно то, что я даю тебе, если ты… если ты любишь меня.

Щеки ее горели, глаза устремились вдаль, как будто она обращалась не к абстрактному юноше, а к действительно существующему и хорошо известному ей лицу. Джианина посмотрела на нее с изумлением и даже как будто с подозрением.

– Глупенькая! В таком случае Федерико никогда не будет твоим избранником, так как он со временем будет и нашим наследником, моего мужа и моим.

От Валерии не ускользнул проницательный взгляд подруги, способной что-то заподозрить. Следовало поскорее переменить тему разговора, и девушка спросила у Джианины:

– Кажется, ты мне никогда не рассказывала… Отчего такая большая разница в годах между твоим мужем и его братом? Твоему мужу сорок лет.

– Федерико последний в семье, поздно родившийся ребенок, а его мать умерла при родах. Несколько младших братьев и сестер моего мужа также умерли. Из всей семьи остался только мой муж и этот мальчик, причем здоровье Федерико внушало опасения. Поэтому мой муж взял своего несовершеннолетнего брата на попечение, когда женился на мне, и мы привыкли смотреть на Федерико как на сына. Федерико даже похож на меня – такой же светловолосый.

– Я помню, что иногда при торжествах он бывал твоим пажом, – заметила Валерия. – Как хороши вы были оба! Я смотрела раз из окна, когда на дворцовой площади происходил турнир. На тебе было синее бархатное платье, вышитое жемчугом. Он нес твой шлейф, а потом стоял за твоим креслом. О, еще тогда я начала боготворить тебя!

– Милое дитя! Перенеси же часть твоей любви и на моего юного пажа тех дней. Он за истекшие шесть лет стал, может быть, еще лучше, чем прежде.

Валерия вскочила со свойственною ей живостью и откинула назад роскошные локоны.

– Я должна собственными глазами убедиться, не стал ли он хуже, чем ты думаешь, – шутя ответила она. – А до тех пор оставь мне мою свободу, которую я люблю больше всего на свете!.. Конечно, если не считать моей привязанности к отцу и к тебе. Вас двоих я люблю больше всех, а затем свободу.

– Свободу? Значит, кроме нее, никто, совсем никто не опередил Федерико?

– О, как ты можешь так думать?! – энергично возразила Валерия. – Но смотри: уже темнеет, и мои носилки, наверное, ждут меня.

Девушка явно торопилась закончить разговор. Взор Джианины опять испытующе остановился на ней, а Валерия думала: «Нет, нет, подруга не должна пока знать о том, что с некоторых пор наполняет блаженством и страхом мое сердце».

– А твоя воспитательница, синьора Лоренца, должно быть, ждет тебя в носилках? – спросила Джианина, закутывая молодую девушку вуалью.

– Бедная Лоренца больна, – ответила Валерия. – Я под охраной слуг, да и что может случиться на таком коротком пути?

Маркиза проводила гостью до прихожей и там еще раз нежно поцеловала. Затем носильщики тронулись в путь.

Улицы Флоренции не были освещены; факелы впереди идущих людей указывали дорогу слугам почтенного Якопо Пацци. Только у дворцов важных господ висячие лампы или смоляные факелы бросали кругом мерцающий красноватый свет. Дочь синьора Пацци, Валерия, сидела неподвижно, облокотившись о подушку, но как только носилки приблизились к отцовскому дому, девушка быстро выпрямилась и, отдернув шелковую занавеску окна, начала вглядываться в ночную темноту, словно ища чего-то определенного, ожидаемого.

Она достигла дома, двери которого еще не были заперты на ночь. Слуги опустили носилки на землю. Один из сопровождающих готовился открыть дверцу кабинки и помочь синьорине выйти, но его опередила другая рука. Глаза Валерии встретились с горящим, страстным взором юноши. Этот поклонник ожидал ее прибытия за одной из колонн подъезда и теперь помог выйти из носилок.

Девушка почувствовала дрожь тонких и нервных пальцев, взявших ее маленькую ручку. Валерия медленно и с явной неохотой высвободилась.

– Благодарю вас, синьор, – чуть слышно прошептала девушка, отвернувшись, чтобы он не видел, как она покраснела. Валерия не могла долее выносить его страстного и в то же время бесконечно грустного взгляда.

Юноша молча отступил назад. Он знал, что не смеет говорить с ней, не смеет следовать за ней, так как не имел права называться другом знатной семьи, из которой она происходила. Он был чужим в этом мире блеска, отличавшем двор семьи Медичи и связанных с ней семейств. Юноша хотел навсегда остаться чужаком для этих людей, пока в лице прелестной девушки не появилось искушение войти в тот круг, где она вращалась.

Даже после того, как Валерия вышла из носилок и скрылась в дверях дома, юноша не спешил уйти. Он ходил взад и вперед по темной улице, смотря на освещенные окна наверху, пока взгляд его не остановился на одном окне, в котором показалась высокая стройная девичья фигура.

Нетерпеливая рука приоткрыла оконную раму; что-то маленькое и круглое вылетело из окна и упало на освещенную факелом улицу. Прогуливавшийся внизу юноша поспешно поднял полураспустившуюся розу, только что украшавшую волосы молодой девушки. Он горячо прижал цветок к губам, бросил последний взгляд на дом и быстрыми шагами удалился по узкому переулку.

Между тем в комнату Валерии вошла воспитательница.

– Дитя мое, зачем ты стоишь у открытого окна под сырым ночным сквозняком? – строго заметила она. – Сейчас же отойди. Тебе, должно быть, хочется получить лихорадку?

Валерия послушно закрыла окно.

– Не бойся, Лоренца, – сказала она, улыбаясь. – Я здорова и не боюсь ночной росы. Мне надоела роза в волосах, и я выбросила ее в окно.

– Я бы могла взять ее у тебя, – ответила синьора Лоренца с озабоченным видом. – Хорошо, что теперь темно и никто не видел, что ты бросила. Несколько дней тому назад, когда ты бросила в окно померанцевые^[2] цветы, мне показалось, что их сейчас же кто-то поднял. Это могли превратно истолковать! Подумать, что ты бросаешь цветы поклоннику. Молодая девушка должна быть осторожна в таких случаях. А что если какой-нибудь прохожий подумает, что ты бросила цветы ему? Еще начнет петь серенады под твоими окнами!

Смех Валерии звучал не совсем естественно, когда она ответила:

– Лоренца, кто может подумать это о дочери Якопо Пацци? Иди спать. Зубная боль заставляет тебя строить какие-то невероятные предположения. Завтра тебе станет лучше, и ты будешь в менее мрачном настроении.

Она ласково обняла за плечи синьору Лоренцу и шутя вытолкала ее из комнаты. О, если бы добрая старушка знала, что эти цветы никогда не падали случайно, а бросались нарочно, чтобы их поднял и положил на грудь юноша. И этот юноша даже сомневался, достоин ли тех знаков внимания, которые привели бы в восторг любого из дворян и рыцарей при дворе Пьетро Медичи!

Однажды в церкви Санта-Кроче^[3], подняв глаза от молитвенника, Валерия увидела невдалеке от себя некоего юношу. Он не молился, она ясно видела это, и, точно зачарованный, не сводил с нее восторженного взгляда. Испугавшись, девушка снова склонилась над молитвенником, но слова священных текстов замерли на ее устах, когда через несколько минут, осторожно подняв голову, она опять встретила горящий взор неизвестного поклонника. Напрасно старалась Валерия собрать мысли для молитвы и даже почувствовала облегчение, когда синьора Лоренца прикоснулась к ее руке, напоминая, что пора домой.

Валерия, не оглядываясь, направилась к выходу, но вся кровь прилила к ее лицу, когда и там, возле церковных дверей, она увидела незнакомца, ожидавшего, очевидно, ее, чтобы предложить святую воду^[4]. Лоренца не обратила на юношу внимания и спокойно приняла его услугу. Валерия хотела последовать этому примеру, но ее дрожащие пальцы не решились прикоснуться к пальцам незнакомца, и девушка, испуганно схватив руку своей спутницы, ускорила шаг, будучи не в силах долее выдержать выражения грустного изумления, изобразившегося на лице поклонника.

На следующий день он опять был в церкви на том же месте и не сводил глаз с Валерии. Она решила не встречаться с его взором, который так пугал и смущал ее, но глаза их встречались опять и опять, и немой, но красноречивый язык его взглядов нашел отголосок в ее душе.

Кто был этот загадочный незнакомец, обладавший такими страшными чарами? Она видала его иногда на улице или около своего дворца, но всегда одного, в простой и темной, по сравнению с другими молодыми людьми, одежде. Неужели он низшего происхождения и не может попасть в круг равных ей по рождению? Нет, этого не могло быть. Как горда его осанка, как величественны иногда жесты, как благородны черты лица!

Валерию забавляло, как ловко он умел устроить каждую встречу – так, что синьора Лоренца ничего не замечала. При одной из таких встреч девушка уронила цветок, приколотый к лифу. Ах, как быстро юноша схватил этот нежданный подарок и как просиял взором, когда украдкой поднес лепестки к губам! И на минуту грусть исчезла с его лица! Эти случайные потери цветов повторялись при каждой встрече с незнакомцем, ведь немая, горячая мольба в его взоре заставляла Валерию дарить цветы, доставлявшие ему столько счастья.

Сегодня вечером этот юноша в первый раз осмелился приблизиться к ней с поклоном. Слуги отца, остановленные его повелительным жестом, не помешали ему, а она… Сердце ее забилось сильнее при воспоминании… Она с восторгом положила свою руку в его, опять подтверждая, что принимает его ухаживание.

На следующее утро Валерия, по обыкновению, отправилась в церковь Санта-Кроче, но не с Лоренцой, все еще страдавшей зубною болью, а с молодой служанкой. Дойдя до паперти, она обратилась к своей спутнице:

– Ты, кажется, говорила, Магдалина, что твои родные живут недалеко отсюда?

– Да, госпожа, вон там, в маленьком домике, – почтительно ответила служанка.

– Так ты можешь пойти повидаться с ними, пока я буду слушать обедню, – продолжала Валерия. – Я знаю, что Лоренца тебя редко пускает. Дома не говори ничего о том, что я так самовольно распорядилась.

Валерия быстро отвернулась, со стыдом сознавая, что не заслуживает благодарности обрадованной Магдалины, и вошла в церковь, наполненную таинственным полумраком.

В церкви было мало народу. Валерия плотнее закуталась в свою длинную вуаль, когда, не поднимая глаз, проходила мимо рядов молящихся. Девушке казалось, что каждый видит: не молитва привела ее сюда. Что если бы отец или гувернантка знали?.. О, не следовало отсылать Магдалину, и следовало самой вернуться. Но было поздно: тот, о котором Валерия думала все время, стоял перед ней, дрожащей всем телом и старавшейся спрятаться за одной из колонн. Он даже имел дерзость прикоснуться губами к краю ее вуали.

– Вы одна здесь? – прошептал он. – Какое счастье, что я могу наконец говорить с вами!

– Моя воспитательница больна, – смущенно произнесла девушка, – а служанке я велела дожидаться меня на улице.

– О, это жестоко с вашей стороны, так как это мешает мне проводить вас домой!

– Я не могу позволить провожать меня незнакомому человеку. Это противно обычаям нашей страны.

– Неужели я всегда буду для вас незнакомцем? – грустно спросил он.

– Постарайтесь познакомиться и приобрести расположение моего отца…

– У меня здесь нет никого, кто бы мог ввести меня в ваш дом. Я бы приложил все старания, если бы знал, что мой приход доставит вам удовольствие.

– О, большое удовольствие! – невольно вырвалось у Валерии. – Но отчего у вас нет здесь друзей? Почему вы всегда один? – продолжала она, в то время как он в безмолвном восторге смотрел на нее.

– Я в разладе с миром, с самим собою, – ответил он. – У несчастных не бывает друзей.

Ей хотелось спросить, отчего он несчастен, но голос священника у алтаря напомнил им, где они находятся.

Незнакомец с почтительным поклоном отступил назад, давая ей пройти к молитвенной скамейке^[5], где Валерия опустилась на колени и склонила горящее лицо над книгой, не понимая смысла машинально произносимых слов. Девушка вздрогнула, когда кто-то тихо назвал ее по имени. Увидев свою подругу, маркизу Джианину, также пришедшую к обедне, Валерия в первый раз с тех пор, как они знакомы, не обрадовалась ей, но понимала, что должна скрыть свое смущение и недовольство. К счастью, маркиза ничего не подозревала и после окончания обедни, по выходе из храма весело болтала с девушкой, не обращая внимания на ее короткие ответы невпопад. Недалеко от церкви стоял незнакомец, ожидая их приближения, и молодая девушка не смела поднять глаз, боясь выдать себя. Она попробовала незаметно взглянуть на него из-под опущенных век. И вдруг, к ее величайшему изумлению, он отвесил глубокий почтительный поклон маркизе, а Джианина любезно ответила кивком, нисколько не удивившись, как будто здоровалась со знакомым.

Валерия не могла долее выдержать.

– Кому ты кланяешься, Джианина? – спросила она, с трудом пересиливая дрожание голоса.

– Да так… Одному неаполитанскому дворянину. Он недавно появился во Флоренции. Это граф Саграмора, – равнодушно ответила маркиза.

– Ты никогда не говорила о нем. Откуда ты его знаешь?

– Любопытное дитя! Его прислал с рекомендательным письмом кардинал Рувелли к моему мужу. Мой супруг принимал этого гостя в саду, где случайно находилась я.

– Этот неаполитанец несколько раз случайно встречался мне на улице, – продолжала Валерия, подстрекаемая желанием побольше узнать о незнакомом юноше. – По-видимому, он ни с кем не знаком здесь, так как всегда один, и у него такой грустный вид!

– Как? Ты настолько интересуешься этим незнакомцем, что даже заметила его грустный вид?! – смеясь, сказала Джианина. – Он имеет основания грустить. Мой муж не хотел мне ничего говорить о нем, но я поняла, что его семья обеднела или крупно задолжала ростовщикам, и в этом наверняка причина его грусти. Мой супруг хочет познакомить этого юношу с некоторыми почтенными семействами и дать ему возможность участвовать в турнире, который Лоренцо Медичи намерен устроить по случаю своей помолвки. Но отчего ты так радостно сияешь? Я начинаю бояться, не затронул ли неаполитанец твоего сердечка.

– О нет! – воскликнула Валерия, стараясь притвориться равнодушной. – Но подумай только, на этом празднике я в первый раз появляюсь в числе приглашенных! Ты разве не понимаешь, как я счастлива этим? К тому же ты недавно обещала моему отцу, что выберешь мне платье и посадишь меня рядом с собой на почетной зрительской трибуне. Вот отчего я сияю. Ты напомнила мне о турнире.

– Теперь понимаю. И с радостью исполню то, что обещала. Но вот мы и у твоего дома. Я войду с тобой поговорить с донной Лоренцой насчет твоего платья для турнира.