Глава 3

Крейден

В столовой уже собираются люди, пространство постепенно заполняется голосами, шагами, звоном посуды, коротким смехом, который прорывается между разговорами, и я некоторое время остаюсь на месте, не двигаясь, позволяя этому шуму развернуться вокруг. Людей много, почти все столы заняты, и в этом есть жизнь, которую мы удержали, не дали развалиться.

Рядом со мной Аксейд, он сидит спокойно, но не расслаблен, его внимание всё равно держит пространство. Айлин рядом с ним, тише обычного, ближе к нему, чем к остальным. Чуть дальше Демарис с Амирой, напротив Кайра и Луна, за ними Крис, Макс, Грей и Кира.

Перевожу взгляд в сторону и замечаю Мираю — она снова не сидит, мелькает между столами рядом с Мартой, что-то подаёт, убирает, помогает, и в её движениях нет ни секунды покоя.

Ноэль за другим столом, среди детей, не рядом с нами, и я задерживаюсь на нём на секунду дольше. Он не один. И это правильно.

Я медленно обвожу взглядом всех.

И в этот момент внутри остаётся только одно.

Я их не отдам.

Никого.

Аксейд чуть подаётся вперёд, опирается на стол и говорит спокойно, не повышая голоса:

— На воротах будет больше людей, патрули усилил, — он на секунду переводит взгляд на меня, — я сам буду слушать периметр. Никто не подойдёт незамеченным.

Демарис откидывается чуть назад, проводит ладонью по затылку и говорит, не глядя ни на кого:

— Они никого из нас не получат.

Я перевожу на него взгляд и отвечаю спокойно, давая словам лечь:

— Как только я буду уверен, что город в безопасности, я хочу, чтобы их лидер и этот доктор ответили за всё.

Аксейд поворачивает голову ко мне, задерживает взгляд и говорит тише:

— Хочешь убрать источник?

— Да.

— Корвин не жалеет даже своих, — Амира делает короткую паузу, сжимая кружку сильнее, поднимает на меня взгляд, — они работают на износ. Ему важен только результат.

— Вы собираетесь снова в Нордар? — Айлин поднимает голову, и в её голосе уже есть напряжение, которое она не скрывает.

Аксейд сразу притягивает её ближе, кладёт руку ей на плечо и говорит спокойно:

— Тебе не о чем волноваться.

— Вы только вернулись… — Айлин опускает взгляд, затем снова смотрит на меня, — когда это уже закончится?

Я смотрю на неё несколько секунд и отвечаю ровно, без смягчения:

— Когда в нас перестанут видеть силу, которую хотят получить.

После этого разговор обрывается.

Никто не продолжает.

Все возвращаются к еде, к своим мыслям, и только шум столовой держит это место в движении.

Я беру вилку, но задерживаюсь на секунду, потому что замечаю это.

Кайра.

Она молчит весь разговор, не вмешивается, не задаёт вопросов, но время от времени поднимает глаза, и каждый раз этот взгляд находит меня, задерживается на секунду дольше, чем нужно для случайности, и этого хватает, чтобы я перестал отвлекаться на всё остальное. Я отвечаю тем же, не прячась, не уводя глаза, и в этот момент внутри начинает складываться то, что раньше я держал отдельно, не соединяя в одно.

Слова Демариса всплывают чётко, без лишнего, просто как факт: она спасала, не предавала, вытаскивала мать, держалась за то, что у неё было. Я прокручиваю это вместе с тем, что видел сам всё это время, как наблюдал за ней, как держал дистанцию, не доверял, ждал, когда она даст повод, когда покажет настоящую сторону.

Но она каждый раз шла не туда, куда я ожидал. Не уходила в сторону, не выбирала лёгкий путь, а наоборот — вмешивалась, закрывала других, принимала на себя, и это повторялось снова и снова, не один раз, не случайно, а как выбор, который она делала без колебаний. Я видел это с самого начала, просто не позволял себе принять.

Сомнение появилось раньше, чем я это признал. А потом Демарис сказал правду, и всё, что я до этого отталкивал, встало на свои места.

Я снова смотрю на неё, и она в этот момент поднимает глаза. Не отводит. Держит этот контакт прямо, без защиты, без попытки спрятаться, и в этом взгляде нет игры, нет расчёта, только открытость, к которой я не был готов раньше.

Мне не нужны слова, не нужны объяснения — мне достаточно того, что я видел, и того, что теперь понимаю.

Я больше никому не позволю её тронуть.

Если этот грёбаный мир ломал её, давил, выбивал из неё всё, что мог, теперь сначала он столкнётся со мной.

Удерживаю её взгляд, не давая ему соскользнуть, и этого оказывается достаточно, чтобы всё вокруг перестало иметь значение, даже несмотря на людей за столом, на разговоры, на движение, которое продолжает идти своим ходом. Между нами становится тесно, почти невыносимо, и это ощущается не в расстоянии, а в том, как сгущается воздух, как любое лишнее движение становится невозможным.

Я вижу, как это доходит до неё. Как сбивается её дыхание, как она всё ещё пытается держать себя в руках, сохранить этот внешний контроль, не показать ничего лишнего, но это начинает трескаться, почти незаметно для всех остальных, но не для меня. В её взгляде появляется задержка, в том, как она остаётся на мне дольше, чем должна, в том, как тело перестаёт быть таким собранным, как секунду назад.

Я веду взгляд ниже, медленно, без спешки, и останавливаюсь на её губах, замечая, как они сжимаются, как она на короткое мгновение прикусывает нижнюю, и этого хватает, чтобы внутри стало ещё тяжелее, глубже, потому что это уже не случайное движение — это ответ. Она чувствует так же ясно, как и я, и от этого напряжение между нами только усиливается, становится плотнее, ближе к грани, за которой уже невозможно будет сделать вид, что ничего не происходит.

— Крейден, — голос Демариса врывается в этот момент, и он, чуть наклонившись вперёд, усмехается, бросая на меня короткий взгляд, — ты так смотришь, что вся столовая сейчас вспыхнет.

Перевожу на него глаза, не сразу убирая с лица это напряжение, и отвечаю ровно, но с тенью усмешки:

— Заткнись.

Он только хмыкает в ответ, а я всё же откидываюсь чуть назад, возвращаясь к столу, к еде, к этому шуму вокруг, который снова становится громче.

После обеда люди расходятся постепенно, столовая пустеет не сразу, сначала уходят дети, потом остальные, и шум оседает, остаётся только обычный ритм города.

Поднимаюсь из-за стола, Аксейд с Демарисом уже рядом, без лишних слов, без обсуждений — мы просто выходим.

На улице светлее, чем было утром, движение не останавливается ни на секунду, люди работают, проходят мимо, кто-то останавливается, кивает, кто-то коротко здоровается.

Я отвечаю тем же, не задерживаясь, но отмечая каждого.

Мы идём по центральной улице, сворачиваем к складам, и внутри уже прохладнее, запах металла и масла держится плотнее.

Один из парней поднимается нам навстречу.

— Всё проверили? — спрашиваю я, проходя дальше.

— Да, — он кивает, — но патронов мало.

Беру в руки один из магазинов, быстро проверяю, затем ставлю обратно.

Мало — это не слово.

Огнестрела почти нет.

Аксейд проходит дальше, проверяет ящики, открывает один за другим, не спеша, но внимательно, затем закрывает крышку и говорит коротко:

— Нужно экономить.

Демарис хмыкает, опираясь плечом о стойку:

— Значит, будем работать ближе.

Дальше мастерская.

Дверь открыта, внутри глухо звучит металл о металл, кто-то точит клинок, кто-то правит рукоять, работа идёт без остановки.

Когда мы заходим, несколько человек поднимают головы.

— Крейден.

Останавливаюсь у стола, беру один из клинков, провожу пальцем по лезвию, проверяя заточку, затем возвращаю на место.

— Всё должно быть готово, — говорю спокойно, не повышая голоса, но так, чтобы услышали все. — Каждый клинок. Без исключений.

Один из мастеров кивает сразу:

— Уже делаем.

— Ускорьтесь, — добавляю я и перевожу взгляд на остальных.

Никто не спорит.

Работа только усиливается.

Мы выходим обратно на улицу и идём дальше, не останавливаясь, переходя от одного поста к другому, и я сразу вижу, как город уже меняется — люди двигаются быстрее, держатся собраннее, в разговорах нет лишнего, только короткие фразы по делу.

У одного из постов я замедляюсь, останавливаюсь рядом, осматриваю позиции, отмечаю, как стоят бойцы, как держат оружие, и только после этого спрашиваю ровно:

— Всё спокойно?

— Да, — отвечает один из них, выпрямляясь, и я коротко киваю, добавляя:

— Смены держите чётко.

Мы идём дальше, не задерживаясь, рядом со мной замедляется Аксейд. Он не смотрит на людей, как я — он слушает, чуть склоняет голову, ловит пространство за стенами, затем выпрямляется и говорит спокойно, глядя вперёд:

— Это не будет лёгкий бой, — он делает короткую паузу, будто проверяя эту мысль внутри, и добавляет уже жёстче, — ты же понимаешь, у Нордара численность больше. Людей больше. Оружия больше.

Демарис идёт с другой стороны, проводит ладонью по затылку, коротко усмехается и поворачивает голову к нему:

— У нас тоже есть преимущество, — говорит он ровно, без сомнений, и в этом нет бравады — только уверенность.

Я прекрасно понимаю, какой это будет бой.

Тяжёлый.

Медленно прохожусь взглядом по улицам, по каждому, кто сейчас работает, кто стоит на постах, кто даже не думает останавливаться, и внутри остаётся только одно решение, уже без колебаний.

Мы сделаем всё.

И выиграем.

До самого вечера день не отпускает меня ни на минуту. После складов, мастерской и постов мы идём дальше по городу, и на этот раз дело уже не только в стенах, оружии и людях на периметре. Я захожу туда, куда должен заходить каждый раз, когда над городом нависает что-то серьёзнее обычного, потому что удержать Арею — это не только поставить бойцов на стены. Это ещё и знать, что останется через неделю, сколько выдержат запасы, если всё затянется.

Мы проверяем склады с едой, спускаемся в холодные помещения, где стоят ящики с сушёным мясом, мешки с зерном, банки, вода, сушёные травы, я останавливаюсь у каждой секции дольше, чем обычно, слушая короткие отчёты, задавая вопросы, заставляя пересчитывать ещё раз то, что и так уже посчитали. Мне нужны не примерные цифры. Мне нужно знать точно.

Аксейд рядом молчит больше обычного, но всё равно держит внимание не на цифрах, а на пространстве, на людях, на том, что происходит за пределами разговора. Он слушает не только тех, кто отвечает мне, но и весь город сразу, и иногда его взгляд уходит в сторону раньше, чем там появляется движение. Демарис, наоборот, идёт твердо, быстро, задаёт короткие вопросы тем, кто отвечает за снабжение, проверяет телеги, инструменты, ремни, всё, что может понадобиться не в мирный день, а тогда, когда никому не дадут передышки.

Прохожу через теплицы, где воздух плотнее и теплее, чем снаружи, останавливаюсь у длинных рядов зелени, у воды, у людей, которые работают там с самого утра, и думаю не о том, как сейчас выглядит этот порядок, а о том, сколько он выдержит, если город придётся закрыть. Проверяю колодцы, склады топлива, медицинские запасы, и чем дальше идёт день, тем яснее становится одно: мы готовимся не к короткому удару, а к возможности долгого давления, к тому, что Нордар не отступит после первого шага.

Люди здороваются, когда я прохожу мимо. Кто-то выпрямляется, кто-то только коротко кивает, не отрываясь от дела, и я отвечаю тем же, не задерживаясь, но отмечая каждого. Город живёт, работает, дышит, и именно поэтому я не могу позволить себе пропустить ни одной мелочи.

К вечеру мы расходимся. Аксейд уходит к своим людям, Демарис — обратно к тренировкам и охране, а я не иду на ужин, хотя знаю, что столовая ещё не опустела и там наверняка снова полно людей. У меня нет на это сил. Или, может, не в этом дело.

Я иду к базе.

Внутри тихо, как всегда. Дверь за моей спиной закрывается, коридор встречает знакомым холодом, и шаги сразу звучат глуше. Я дохожу до комнаты, открываю дверь и захожу внутрь, не зажигая лишний свет. Здесь всё на своих местах. Кровать, стол, шкаф, оружие, тишина.

И сразу — она.

Смотрю на кровать, и этого хватает, чтобы внутри поднялось всё то, что я весь день держал под контролем. Как она лежала здесь. Как смотрела на меня. Как отвечала. Как молчала. Как дышала рядом. Комната остаётся той же, но больше не выглядит пустой по-настоящему, потому что слишком многое уже осталось в ней, въелось в стены, в воздух, в память.

Провожу ладонью по лицу, стягиваю куртку, сажусь на край кровати, потом ложусь, закрываю глаза, но это ничего не меняет.

Сон не приходит.

Обычно мне и не нужно много. После всего, что сделали с нами в детстве, после Кордекса, после того, как он ушёл в силу, выносливость, восстановление, мне всегда хватало малого. Моё тело давно привыкло спать коротко, резко, брать ровно столько, сколько нужно, и снова подниматься. Но этой ночью дело не в теле.

Мысли не останавливаются.

Город.

Нордар.

Люди.

И между всем этим — Кайра.

Переворачиваюсь на другой бок, смотрю в темноту, снова закрываю глаза, потом опять открываю. Время идёт, но не двигается. Комната остаётся тихой, за стенами база спит, а я нет. Стоит только позволить голове замолчать на секунду, как она всё равно возвращается к одному и тому же: к её глазам за столом, к тому, как она стояла у ворот, к её голосу, когда сказала, что ей страшно.

Ночь тянется долго.

Слишком долго.

И только когда за окном темнота начинает отступать, когда свет становится не чёрным, а серым, я понимаю, что так и не уснул по-настоящему. Полежать ещё — значит остаться в этих мыслях до самого утра, поэтому я поднимаюсь, не раздумывая, быстро привожу себя в порядок, надеваю куртку и выхожу из комнаты.

База всё ещё молчит.

Прохожу по коридору, открываю дверь наружу и выхожу в предутренний холод, когда солнце ещё только поднимается, ещё не вышло по-настоящему, но уже даёт понять, что ночь закончилась. Воздух свежий, резкий, и город в этот час выглядит иначе — тише, медленнее, как если бы Арея ещё не проснулась до конца.

Останавливаюсь на секунду у выхода из базы, оглядываю улицу перед собой и решаю пройтись.

Иду вдоль улицы, не спеша, позволяя городу оставаться таким, каким он бывает только в этот час — почти тихим, почти неподвижным. Дома стоят закрытые, окна тёмные, лишь в нескольких уже появляется слабый свет, и это значит, что кто-то проснулся раньше остальных.

Из одного из домов выходит мужчина, натягивая куртку на ходу, замечает меня и сразу выпрямляется.

— Крейден, — говорит он тихо, с уважением, чуть кивая.

Коротко отвечаю тем же кивком и иду дальше, не останавливаясь. Чуть дальше дверь открывается ещё раз, на улицу выходит женщина с ведром, на секунду замирает, увидев меня, и тоже здоровается. Город начинает просыпаться, но пока медленно, осторожно, не нарушая этой утренней тишины.

Прохожу дальше.

И почти сразу замедляюсь.

Дом Кайры.

Останавливаюсь напротив, сам не сразу понимая, что уже стою и смотрю на дверь. Она закрыта, обычная, ничем не отличающаяся от остальных, но внутри поднимается слишком многое, чтобы просто пройти мимо. В памяти всплывает, как она заходила сюда, как выходила, как стояла рядом, как смотрела, как держалась, даже когда не хотела показывать этого.

Задерживаюсь дольше, чем нужно.

И в этот момент дверь открывается.

Она выходит.

И всё обрывается.

Она останавливается почти сразу, как только видит меня.

Наши взгляды встречаются — и этого достаточно.

Всё вокруг гаснет.

Остаётся только она.

И расстояние между нами.

Она не отводит взгляд. Стоит прямо, но в этом напряжении нет защиты — только живая реакция, которая проходит через неё так же резко, как через меня. Я удерживаю её, не давая этому контакту оборваться, и с каждой секундой он становится плотнее, глубже, почти ощутимым.

Она делает шаг ко мне первой.

Движение медленное, как будто она сама ещё не решила, правильно ли это, но всё равно идёт, сокращая расстояние, и останавливается совсем рядом. Поднимает глаза, смотрит прямо, и в этом взгляде уже нет вчерашней попытки держаться на расстоянии.

— Тебе тоже не спится, — говорит она тихо, не отводя глаз, и в её голосе нет удивления, только понимание.

Задерживаюсь на ней, не отвечая сразу, позволяя этой секунде растянуться, затем чуть склоняю голову, глядя прямо на неё.

— Не до сна.

Между нами снова повисает тишина.

Она делает вдох, собираясь что-то сказать, но не успевает.

Потому что внутри уже всё решено.

Мысли, которые я держал под контролем, больше не удерживаются. Всё, что я отодвигал, игнорировал, давил внутри, поднимается разом.

Шаг.

Без предупреждения.

Рука поднимается сама, ложится ей на затылок, пальцы вплетаются в волосы, удерживая её, не давая отстраниться раньше, чем я это позволю. Тяну её на себя, убирая последнее расстояние.

Смотрю в упор.

И говорю тихо, но уже без контроля:

— Я больше не буду это держать.

Врезаюсь в её губы сразу, наотмашь, сминая любое сопротивление, которого и так нет. Это не нежность, это захват. Мой язык диктует правила, вырывая из неё рваный выдох, подчиняя её ритм моему. Пальцы на затылке сжимаются жёстче, до боли, вплетаясь в волосы и притягивая её ещё ближе, лишая даже шанса сделать вдох без моего разрешения.

Внутри всё выжигает. Слишком долго я это сдерживал, слишком долго держал себя под контролем, и сейчас этот срыв ощущается как единственное правильное решение. Я веду глубже, чувствуя, как она ломается под моим напором, как её ладони вцепляются в мою куртку, отвечая с той же дикой жаждой. Мы оба летим в эту пропасть, и мне плевать, что будет дальше.

Я чувствую её вкус, её дрожь, её полную капитуляцию под моими руками. Ещё секунда — и я сорвусь окончательно, перейду ту грань, за которой уже нет возврата.

И в этот момент воздух надрывно разрезает звук.

Глухой. Тяжёлый.

Колокол. У ворот.

Удар проходит по нервам, как ледяной разряд, вышибая из головы всё, кроме инстинкта.

Я замираю. Не отпускаю сразу, всё ещё сжимая её затылок, чувствуя, как её пульс бешено бьёт мне в ладонь. Мы застыли, губы в миллиметре друг от друга, дыхание одно на двоих — сбитое, горячее, пропитанное этим безумием, которое только что произошло.

Колокол бьёт снова.

Резко. Набатом.

Нападение!