Глава 3

Аксейд

Мне удаётся поспать немного. Не глубоко — так, чтобы тело перестало требовать своё, а голова не потеряла контроль. Я просыпаюсь рано, ещё до того, как город начинает шевелиться по-настоящему. Тишина в этот час особенная. Она не пустая — она собранная.

Встаю и начинаю собираться без спешки. Каждое движение привычное, выверенное. Кожаные штаны ложатся на тело плотно, как вторая кожа. Они тёмные, изношенные, но крепкие — такие не подводят в драке и не сковывают шаг. Поверх — рубашка, плотная, с усиленными швами.

Оружие я проверяю молча, прохожусь по ножам, креплениям, ремням, убеждаясь, что всё на своих местах и не потребует лишнего движения или паузы. В конце беру плащ, тёмный, длинный, с капюшоном, он гасит силуэт, прячет движения и держит тепло, и когда я его надеваю, тело окончательно собирается в одно целое.

Утро в Арее прохладное. Город ещё не шумит, но уже дышит. Я иду привычным маршрутом, не глядя по сторонам. Мне не нужны глаза. Я слушаю. Шаги на расстоянии. Дыхание за стенами домов. Всё спокойно.

У ворот я останавливаюсь.

За ними — пустоши. Их дыхание всегда другое. Глухое. Медленное. Я вслушиваюсь глубже, отделяя шумы от намерений. Ничего. Пока ничего.

Шаги сзади я слышу раньше, чем они становятся ближе.

Мне не нужно поворачивать голову.

— Не спишь? — спрашиваю я спокойно.

— Как всегда, — отвечает Крейден.

Он становится рядом. Смотрит туда же, куда и я — за ворота, в пустоту, которая никогда не бывает пустой.

— И ты тоже? — говорит он.

— Похоже, — отвечаю я. — Мы с тобой единственные в этом городе, кто просыпается так рано и спит по ночам слишком мало.

Крейден стоит молча секунду, потом бросает коротко, не отрывая взгляда от пустошей:

— Всё тихо?

— Пока, — отвечаю я. — Но ты же знаешь, что это ненадолго.

— Знаю.

Несколько секунд мы просто стоим рядом — два силуэта на линии, где заканчивается наш порядок и начинается чужая земля.

— Крейден, — говорю я, не меняя тона. — Если Кайра или Хардан успели рассказать ещё кому-то про Кордекс… ты понимаешь, что нас ждёт.

— Не упоминай при мне эту дрянь, — говорит он, и в голосе звучит не только злость, но и что-то глубже, глухое, почти как боль, — никогда.

Смотрю на него и слышу больше, чем он говорит. Слышу паузу. Слышу, как дыхание на долю секунды становится тяжелее, чем должно. Он отворачивается обратно.

— Мы будем готовы, — произносит он глухо. — Если кто-то решит прийти снова.

— Город надо укреплять, — продолжает он. — Стены. Периметр. Посты. Я не позволю, чтобы хоть кто-то подошёл к нашим воротам так, чтобы у нас не было запаса прочности.

— Нам нужно оружие, — добавляет он. — Всё, что сможем достать. Чем больше, тем лучше.

— Ты знаешь, — говорю я, — в пустошах почти не осталось огнестрела.

— Мне подойдут и патроны, — отвечает он. — После стычки с Харданом у нас запас просел слишком сильно. А в следующий раз я хочу решать, как мы будем их встречать.

— Когда выдвигаемся? — спрашиваю я.

— Завтра. Придётся уйти на несколько дней.

— Наши команды? Или берём больше людей?

— Наши, — отвечает он. — Остальные остаются. Укрепляют город. Работы тут слишком много. Мы справимся сами.

Крейден хлопает меня по плечу — коротко, по делу.

— Пойдём, — говорит он. — Позавтракаем, пока город не проснулся окончательно.

Мы идём в сторону столовой не спеша, утро всё ещё держит город в полусне, но внутри Ареи уже чувствуется движение, смены, шаги, короткие разговоры. Крейден идёт чуть впереди, как всегда, даже когда формально никуда не ведёт, и именно в этот момент я слышу его раньше, чем вижу, лёгкие шаги, расслабленные, слишком довольные для этого часа.

Демарис выходит из-за угла, руки в карманах, плечи свободные, на лице — та самая наглая улыбка, которую хочется либо ударить, либо проигнорировать. Он выглядит так, словно ночь была создана исключительно для его удовольствия.

— Какого чёрта ты с самого утра в таком хорошем настроении? — бросает Крейден, окидывая его взглядом с ног до головы.

— А что, нельзя? — тянет он, улыбаясь шире. — Ночь выдалась… продуктивная.

— Ты бы лучше был начеку, а не развлекался, — говорю я ровно.

Демарис поворачивает голову в мою сторону, приподнимая бровь, и усмехается.

— Ой, — протягивает он насмешливо. — Папочка, я забыл спросить у тебя разрешение. Как там? Можно мне иногда жить?

Он смеётся, коротко, легко, как человек, который вообще не собирается воспринимать всерьёз ни угрозы, ни нравоучения.

— Когда ты перестанешь вести себя как идиот, — отвечаю я спокойно, — тогда и поговорим.

Крейден останавливается и бросает на нас обоих тяжёлый взгляд.

— Прекратите, — говорит он. — Не начинайте с самого утра. Мне не нужно, чтобы вы портили мне настроение своими разборками.

— Ладно, ладно, — говорит он, поднимая руки в примиряющем жесте, — мир. Завтрак — это святое.

Он встаёт рядом с нами и идёт дальше, всё ещё ухмыляясь, но уже молча. Я слышу, как Крейден выдыхает — сдержанно. Он не любит этот шум. Не сейчас.

В столовой уже тепло и шумно. Не громко — по-домашнему. Запах еды тянется сразу, густой, настоящий. Марта на месте. Она всегда здесь раньше всех, и всегда в движении — что-то мешает, что-то переставляет, что-то бормочет себе под нос.

— Ой, — оборачивается она, заметив нас, — вы уже все на ногах? Ну надо же. Садитесь, садитесь, сейчас накормлю.

В её голосе привычная забота, без вопросов и удивлений — нет ничего естественнее, чем видеть нас здесь так рано. Мы садимся за стол. Дерево тёплое, затёртое, знакомое до мелочей. Марта исчезает обратно на кухню, и на несколько секунд остаётся только утренний гул столовой.

— Завтра выдвигаемся в пустоши, — говорит Крейден, откидываясь на спинку стула и переводя взгляд на нас.

Демарис оживляется сразу. Улыбка становится шире, глаза загораются.

— Наконец-то, — тянет он. — Хоть какая-то движуха.

— Ты можешь хоть иногда быть серьёзным? — спрашиваю я.

Он переводит взгляд на меня и фыркает.

— А что, мне быть такими же, как вы? — говорит он легко. — Один вечно угрюмый, второй вечно серьёзный. Нет, спасибо. Мне и так нормально живётся.

— Нам нужно оружие, — продолжает Крейден, не реагируя на нас, — патроны, всё, что сможем найти. И готовьтесь, выходим на несколько дней, после Хардана у нас слишком пусто, а я не собираюсь снова встречать гостей с пустыми руками.

— Принято, — отвечает Демарис коротко, уже без смеха. — Разберёмся.

В этот момент возвращается Марта. Она ставит перед нами тарелки одну за другой, быстро, уверенно, как человек, который кормил этих людей не раз и не два.

— Ешьте, — говорит она строго-добро. — С пустыми желудками в пустоши не ходят.

Пока мы едим, столовая постепенно наполняется людьми, шаги, голоса, движение, утро окончательно вступает в свои права. Я не смотрю по сторонам специально, в этом нет необходимости, и так ясно, кто где садится, кто с кем говорит, кто кого избегает.

И именно поэтому я сразу замечаю её.

Нора входит уверенно, как всегда. Не торопится. Не оглядывается. Она выбирает место напротив и садится так, чтобы Крейден был в поле зрения. Слишком явно, чтобы это было случайно. Я ловлю её взгляд — он снова и снова возвращается к нему, цепляется, задерживается дольше, чем принято.

Она не отступает.

Я знаю, что Крейден снова её выгнал. Знаю, что разговор был коротким и жёстким. Знаю, что это не первый раз. И всё равно она здесь. Сидит, смотрит, ждёт. Не его — момента.

Норе нужен не Крейден, ей нужна власть, его положение, его город и его статус человека, от которого зависят решения и судьбы. Она из тех, кто готов терпеть унижение, холод и отталкивание, лишь бы остаться рядом с источником силы, и именно это делает её опасной не сейчас и не напрямую, а со временем.

Перевожу взгляд на Крейдена, он ест молча, лицо собранное, взгляд уходит в тарелку или чуть в сторону, на Нору он не смотрит, словно её здесь нет. Не понимаю, как он терпел её всё это время, и тем более не понимаю, почему терпит до сих пор, и где-то внутри остаётся тихая, упрямая мысль, что больше он с ней не свяжется.

После того как Кайра ушла, он стал другим, и это видно не сразу и не всем, но я это замечаю и слышу в том, как он говорит и как держится. Внутри он стал тише, собраннее и заметно жёстче к себе, и в этом есть что-то опасное для него самого.

Кайра поселилась слишком глубоко.

Думаю, он не скоро её забудет. Если вообще сможет.

Марта возвращается с подносом. Ставит на стол кружки с чаем, ещё что-то — быстро, заботливо, без лишних слов. Я беру чашку, киваю ей.

— Спасибо, Марта.

Она улыбается и идёт дальше, к другим столам. Чай горячий и крепкий, он заземляет, возвращает в тело. Я сижу, пью, слушаю столовую, город, людей, всё живёт и всё движется. Допиваю чай и ставлю кружку на стол.

— Я пройдусь, — говорю я.

— Не забудь, — бросает Крейден, поднимая на меня взгляд, — скоро тренировка.

— Я никогда ничего не забываю, — отвечаю спокойно.

Демарис, как всегда, нагло ухмыляется — для него всё это игра. Я разворачиваюсь и выхожу из столовой.

За дверью шум резко становится тише. Я делаю шаг — и почти сразу сталкиваюсь с ней.

— Ой, прости, — говорит Луна, отступая.

— Ничего страшного, — отвечаю я.

Она останавливается, смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Я тоже смотрю. И сразу понимаю — что-то не так.

— Не скучно тебе теперь одной в домике? — спрашиваю я, как бы между делом.

Луна улыбается, но улыбка выходит натянутой.

— Очень, — говорит она. — Как Кайра ушла… даже чай пить не с кем.

У неё сбивается дыхание, сердце ускоряется, голос становится чуть выше, чем должен. Это не тревога за прошлое, это страх настоящего.

— Почему ты волнуешься? — спрашиваю я прямо.

— Я не волнуюсь, — отвечает она слишком быстро.

— Когда ты в последний раз видела Кайру? — спрашиваю я, и взгляд проходит по ней медленно и внимательно, фиксируя, как она едва заметно вздрагивает.

— Я… — начинает она и запинается. — Я видела её спящей. Крейден просил меня присмотреть за ней.

Я молчу и слушаю, и её тело говорит громче слов.

— А когда она очнулась, — продолжаю я, — ты тоже была там?

— Нет, — отвечает она.

И это звучит неправдой, не словами, а тем, как она говорит, ритм сбивается, пауза выходит чуть длиннее, чем должна. Сердце у неё ускоряется, это видно по тому, как чаще поднимается грудь, дыхание становится поверхностным, плечи уходят в напряжение. Она пытается держаться, но тело выдаёт раньше, чем успевает это остановить.

Я делаю шаг ближе, и этого достаточно, чтобы в ней что-то сдвинулось ещё сильнее. Напряжение проходит по ней резче, взгляд на долю секунды теряет устойчивость, и она тут же собирается обратно, но уже не так чисто. Я чувствую, как расстояние работает против неё, как мой взгляд давит сильнее, чем слова.

— Луна, — говорю. — Ты врёшь мне.

— Я не вру, — говорит она, но голос дрожит.

— Ты прекрасно знаешь, — продолжаю я, — что я чувствую всё. Так что говори правду сейчас. Если не хочешь разговаривать с Крейденом.

Этого хватает. Луна ломается быстрее, чем пытается удержаться, слёзы подступают резко, почти мгновенно, и она закрывает лицо ладонями, словно пытается спрятаться.

— Я не хотела… — выдыхает она. — Но Кайра попросила меня. Она хотела сбежать. Я не могла ей отказать.

Она всхлипывает, слова срываются.

— Она бы всё равно ушла. С моей помощью или без неё. Но так я хотя бы смогла дать ей еды… воды… Она была в таком состоянии… Она бы не выжила в пустошах.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему она решила сбежать? Она тебе сказала?

— Она знала, что Крейден её не простит, — говорит она тихо. — Она боялась его реакции. Боялась посмотреть ему в глаза. Она слишком хорошо знает его. Он не прощает.

Наклоняю голову чуть вбок и смотрю через открытую дверь столовой, где Крейден сидит за столом, собранный и спокойный снаружи, после чего отворачиваюсь обратно к Луне.

— Ладно, — говорю я. — Иди в столовую.

Она смотрит на меня с испугом.

— Я… я не…

— Иди, — повторяю я ровно.

Луна кивает и быстро уходит, не оглядываясь.

Остаюсь на месте ещё на секунду, потом разворачиваюсь и иду дальше, а память не отпускает.

Я видел его тогда — не таким, каким его видят в городе. Не лидером, не командиром, не человеком, который всегда держит всё под контролем. Я видел панику. Не истерику — Крейден на такое не способен, — а другую, глубокую, тихую, ту, что возникает, когда человек понимает: он теряет не просто бойца, не союзника и не женщину. Он теряет кого-то, кто уже пробрался слишком далеко внутрь.

Видел, как у него дрожали руки, как он переступал через собственные правила, как делал то, за что сам же годами презирал создателей Кордекса. Три ампулы. Три дозы. Мы все знали, что это значит. Мы читали отчёты после падения мира, знали, сколько детей погибло, сколько тел не выдержало, сколько жизней Кордекс не спас, а добил.

Крейден всегда говорил одно и то же: малые дозы, крайняя необходимость, никогда больше.

И он всё равно сделал это, потому что мысль о том, что она умирает, разрывала его изнутри.

Я пытался остановить его, сжимал запястье, говорил вслух то, что нельзя было не сказать. И всё равно — он выбрал её.

Если бы она тогда очнулась и осталась. Если бы не сбежала. Я думаю — да. В тот момент он бы её простил. Не сразу, не легко и не словами, но дал бы шанс. Потому что бывают мгновения, когда человек ясно видит: он мог потерять кого-то навсегда. И после этого правила меняются. Даже у таких, как Крейден. Даже у тех, кто не даёт вторых шансов.

И всё равно — он не дал ей умереть.

Я знаю Крейдена достаточно хорошо, чтобы понимать, он бы ненавидел её, держал на расстоянии, давил контролем, но не убрал бы, оставил в живых, рядом, там, где может видеть и держать под рукой. И, возможно, со временем… да, принял бы, по-своему, молча, не забыв, но вписав её в свою систему, как вписывает всё, что решает оставить.

Но она ушла.

И здесь всё меняется.

Второй шанс уже был дан. Не словами — поступком. Кордексом. Кровью. Тем, что он сделал тогда, нарушив всё, во что верил. Второго такого шага не будет.

И поэтому я не скажу ему правду. Не скажу, что знаю, как и почему Кайра сбежала. Не скажу, что Луна помогла ей. Не скажу, что это был выбор самой Кайры. Я не знаю её настоящих мотивов и не знаю, что именно толкнуло её на этот второй побег. Я знаю только одно: если сейчас скажу Крейдену хоть слово — сделаю хуже.

А ему и так паршиво.

Иногда молчание — не слабость.

Это единственный способ не сломать того, кто и так держится на пределе.

Город постепенно возвращает себе обычный ритм — шаги, голоса, металл, дыхание. Когда внутри становится тише, я сворачиваю к тренировочной базе.

Ангар встречает шумом сразу, металл о металл, удары, короткие команды, ровное дыхание. Оружие висит вдоль стен, ножи, клинки, ремни, всё на своих местах, всё готово к рукам. На полу местами разложены маты, сбитые и потёртые, давно впитавшие пот и кровь. Здесь не щадят себя и не играют.

Крейден — в стороне, наблюдает молча, скрестив руки. Демарис — как всегда в центре внимания, двигается легко, ему всё это в удовольствие. Крис, Грей, Макс и остальные уже работают: кто в паре, кто по одиночке, кто отрабатывает удары на стойках.

Демарис поворачивает голову первым, замечает меня сразу и ухмыляется — он явно ждал.

— Аксейд, — тянет он. — Ну что, может, выйдем сегодня?

— В любой момент, — отвечаю ровно. — Я готов надрать тебе задницу хоть сейчас.

Он смеётся, громко, легко, так, что несколько человек оборачиваются.

— Это ещё кто кому, — бросает он и делает шаг ближе.

Снимаю плащ, кладу его на ближайший стул, освобождая плечи. Вес уходит, тело сразу становится легче. Подхожу к нему почти вплотную.

— Нападай первым, — говорю.

Он не заставляет себя ждать.

Первый удар быстрый, резкий, снизу вверх. Я ухожу на полшага, позволяя клинку пройти мимо, и отвечаю сразу — коротко, точно, в корпус. Он успевает развернуться, блокирует, клинок звенит, искра срывается с металла.

— Промазал, — бросает он на ходу.

— Ты ловкость потерял, что ли? — отвечаю, смещаясь в сторону.

Он ускоряется. Ножи появляются в руках почти одновременно — короткие, опасные, привычные. Мы двигаемся по кругу, проверяя друг друга, ни один не спешит. Здесь нет злости. Только точность и контроль.

Удар. Уход. Перехват.

Слышу его дыхание, чувствую, как он меняет ритм, и ухожу из линии атаки за долю секунды до того, как клинок должен был достать.

— Слишком предсказуемо, — говорю.

— Ты просто слишком хорошо меня знаешь, — отвечает он и улыбается шире.

Он резко меняет дистанцию, идёт вблизи, навязывает бой. Я принимаю. Клинки сходятся, руки работают почти без участия головы — всё на ощущениях. Он пытается зайти сбоку, я ловлю его запястье, разворачиваю, толкаю плечом. Он смеётся даже в этот момент, выкручивается, уходит, и уже через секунду в его руках длинный клинок.

Я отвечаю тем же.

Мечи встречаются с глухим звоном. Пространство вокруг сжимается. Удары становятся тяжелее, мощнее, каждая ошибка могла бы стоить дорого — если бы это был не он.

— Ты замедлился, — бросает Демарис, парируя очередной выпад.

— Или ты начал торопиться, — отвечаю и резко меняю темп.

Ухожу вниз, под его удар, клинок проходит над плечом, и я оказываюсь слишком близко. Он успевает оттолкнуть меня, мы разрываем дистанцию, оба дышим чуть тяжелее.

В зале начинают свистеть.

Кто-то смеётся.

Кто-то подбадривает.

Краем слуха чувствую Крейдена. Он не говорит ни слова, но я слышу, как меняется его дыхание, как он задерживает его на удачных моментах. И каждый раз, когда Демарис отпускает очередную наглую реплику, я ловлю в этом дыхании лёгкую усмешку.

Мы снова сходились и расходились, ножи сменяли мечи, удары шли сериями, и ни один из нас не пытался довести до конца. Это был не бой на смерть. Это была проверка.

Наконец я отступаю на шаг и поднимаю руку.

— Всё, — говорю спокойно. — Демарис. Завязываем с нашими боями.

Он останавливается не сразу, потом всё-таки опускает клинок.

— Боишься, что в один день я тебя всё-таки завалю? — усмехается он.

Я смотрю на него прямо.

— Боюсь только того дня, когда ты начнёшь думать, что можешь.

— Когда-нибудь, Аксейд, — бросает он с ленивой улыбкой.

Демарис убирает клинок, делает шаг ко мне и хлопает по плечу — легко, по-дружески, так, как может только он.

— Ладно, брат, — говорит он насмешливо. — Признаю. С тобой драться неинтересно.

Он наклоняет голову, усмехаясь шире.

— У нас с тобой всегда ничья.

Я смотрю на него спокойно.

Он уже отвернулся, бросил это между делом — «брат» сорвалось с языка, неосторожно, почти машинально. Шутка. Очередная его наглость. Но я слышу, как у него на долю секунды сбилось дыхание. Слышу паузу. Это слово задержалось между нами дольше, чем он рассчитывал.

Демарис никогда не умел говорить прямо.

Не умел быть мягким.

Не умел признавать привязанность.

Ему проще смеяться, язвить, уходить в бой, чем сказать вслух то, что для него действительно важно.

Мы вместе с детства.

С тех времён, когда мир ещё не окончательно сошёл с ума. Когда нас ломали, собирали заново, ставили на ноги через боль и страх.

Он не говорит «я вам доверяю».

Не говорит «вы — моя семья».

Он просто называет меня братом.

И этого достаточно.

Я не улыбаюсь. Не отвечаю.

Просто стою рядом, позволяя этому моменту быть.