Глава 2

Айлин

В Фьоре утро всегда начинается не со света, а со звука, с моря, его слышно ещё до того, как открывается дверь, глухое, тяжёлое, живое. Я задерживаюсь на пороге, прежде чем сделать шаг наружу, и даю себе вдохнуть глубоко, так, чтобы воздух дошёл до самого низа груди и там остался.

За последний год я всё чаще ловлю себя на этом. На желании дышать осознанно. Раньше дыхание было осторожным, поверхностным, как всё остальное здесь. Как шаги. Как слова. Как взгляды. Сейчас — нет. Сейчас можно позволить себе чуть больше.

Дом у меня маленький и скромный, но крепкий, я следила за ним, как за живым, подлатывала стены, чинила крышу, мыла окна чаще, чем требовалось, не из страха, а по привычке держаться за порядок. Когда мир вокруг слишком долго живёт на грани, чистота и тишина становятся якорем.

Фьор меняется.

Он не вздохнул полной грудью сразу — он начал делать это постепенно, день за днём. С тех пор как власть сменилась и город перешёл под управление Рейзара, многое стало иначе. Люди перестали оглядываться через плечо, когда говорят. Перестали ждать удара за слишком громкий смех или долгий взгляд. Город всё ещё холодный, суровый, изолированный, но в нём появилось нечто новое. Пространство.

Рейзар держит власть иначе. Не через страх. Не через показную жестокость. Он приводит Фьор в порядок, медленно, методично, не обещая чудес. И этого оказывается достаточно, чтобы люди начали жить, а не просто выживать.

Я делаю несколько шагов по улице и чувствую, как напряжение в плечах чуть ослабевает.

Но вместе с этим приходит мысль, от которой внутри снова становится холодно.

Вальтер.

Младший брат Рейзара.

Если Рейзар — это ровная линия, то Вальтер — надлом. Он смотрит иначе. Держится иначе. Его взгляд задерживается слишком долго, и от этого внутри всё сжимается. Он уже заметил меня. Я знаю это. Чувствую.

Я не умею защищаться. Не умею спорить. Не умею быть жёсткой. Я никогда не училась этому, и мир, в котором я выросла, не требовал от меня силы — он требовал тишины и терпения. И сейчас, когда я думаю о нём, мне становится страшно не от того, что он может сделать, а от того, что я не знаю, как ему противостоять.

Иду дальше, кутаясь в накидку, утро ещё прохладное, улицы пустынные, город только начинает шевелиться.

— Айлин, милая, ты уже на ногах?

Соседка выходит из своего дома напротив. Её зовут Эйда. Невысокая, плотная, с мягкими руками и взглядом человека, который умеет заботиться без слов. Она поправляет платок и улыбается так, как улыбаются тем, кого считают частью своей семьи.

— Доброе утро, — отвечаю я и улыбаюсь в ответ.

— Как ты сегодня? — спрашивает она, подходя ближе.

— Всё хорошо, — говорю я, и это правда. По крайней мере сейчас.

Эйда смотрит на меня внимательно, как всегда. Этот взгляд не проверяет — он бережёт.

— Ты заходи к нам на ужин, — говорит она после короткой паузы. — Ты всё одна да одна. Нельзя так. Мы будем рады.

Тепло от этих слов остаётся внутри, и вместе с ним поднимается лёгкая боль, они действительно ждут и действительно рады, и это редкость, которой нельзя пренебрегать.

— Я зайду, — обещаю я тихо. — Спасибо.

— А сейчас куда? — интересуется она.

— Прогуляюсь немного, — отвечаю. — Потом на работу.

Мы прощаемся, и я иду дальше, оставляя за спиной тихие шаги и тёплое присутствие. Работа — ещё одна причина, по которой остаюсь в Фьоре. Я выращиваю растения, не овощи и не то, что насыщает желудок, а то, что делает жизнь мягче, цветы, травы, растения, которые очищают воздух, используются в лекарствах и украшают дома и площади. Это важно, тишина теплиц, влажная земля под пальцами и медленный рост дают то, чего не хватает снаружи.

Но прежде — море.

Спускаюсь к побережью и сажусь на камень. Он холодный, но мне всё равно. Волны катятся ровно, тяжело, без спешки. Здесь можно не думать о городе. Здесь можно вспомнить.

Ивар и Сольвейг.

Мои родители. Приёмные — только на словах.

Плохо помню то время, когда они меня нашли, мне было около пяти, мир рушился, но они никогда не рассказывали, как именно всё происходило, не хотели, чтобы я знала, через что мы прошли. В памяти остались только их руки, голос, тепло, они были уже немолоды, когда взяли меня под своё крыло, но это не мешало им любить меня так, как любят по-настоящему.

Ивар погиб в драке. Быстро.

Сольвейг прожила после этого ещё год. Она держалась, как могла, но постепенно уходила — не от болезни, а от пустоты. Когда её не стало, я осталась одна.

Прошёл год, тишина и одиночество всегда были мне близки, но теперь это одиночество стало другим, оно не выбиралось, оно просто осталось.

Смотрю на море долго. Позволяю мыслям идти своим чередом. Позволяю боли быть, не отталкивая её.

Потом встаю.

Отряхиваю ладони. Выпрямляю плечи.

Цветы ждут.

Иду дальше по улице, и город постепенно просыпается вместе со мной, открываются двери, где-то скрипит ставня, кто-то выносит ящики, кто-то разговаривает вполголоса, кто-то просто стоит у порога и смотрит на море. В Фьоре утро никогда не бывает шумным, оно разворачивается осторожно, шаг за шагом, как если бы сам город боялся спугнуть собственное спокойствие. Взгляд скользит по улицам, и на губах появляется небольшая, тихая улыбка.

За этот год здесь изменилось так много, что иногда я не сразу верю своим ощущениям. Улицы стали чище. Люди — спокойнее. Взгляды больше не скользят по земле. В голосах появилось что-то живое, не зажатое. И каждый раз, когда я думаю об этом, внутри возникает уверенность: теперь всё действительно пойдёт иначе.

С правильной властью город всегда расцветает. Не сразу, не резко — но верно.

Я верю в это. И верю в Фьор.

Дорога к теплицам проходит через несколько кварталов. Здесь уже чувствуется работа — запах влажной земли, трав, свежей древесины. Я сворачиваю за угол и почти сразу вижу её.

— Айлин! — раздаётся голос. — Ты рано сегодня.

Это Лив, моя напарница. Она младше меня, живая, подвижная, с вечно растрёпанными волосами и руками, которые всегда в земле. Она машет мне из-под навеса, придерживая ящик с рассадой.

— Доброе утро, — отвечаю я. — День сегодня красивый.

— Да, — соглашается она, улыбаясь. — И море спокойное. Значит, цветы будут слушаться.

Улыбка становится чуть шире, мне нравится, как она говорит о растениях, так, словно они всё понимают.

— Ты уже начала? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Немного, — отвечает Лив. — Проверила молодые ростки. Они окрепли за ночь.

— Хорошо, — киваю я. — Тогда я займусь южной теплицей.

Мы перекидываемся ещё парой слов — простых, тёплых, без спешки — и расходимся каждая к своему участку. Здесь не нужно много говорить. Здесь всё и так ясно.

Захожу в теплицу, и воздух сразу меняется. Он тёплый, влажный, насыщенный жизнью. Я закрываю за собой дверь, оставляя город снаружи, и на мгновение просто стою, позволяя этому пространству принять меня.

Цветы тянутся к свету. Листья шуршат тихо, почти неслышно. Я прохожу между рядами медленно, касаясь пальцами края стеллажей, проверяя почву, смотря на стебли. Здесь нет ничего резкого. Всё растёт своим темпом. И я подстраиваюсь под него.

Я ухаживаю за каждым растением внимательно, проверяю листья, убираю сухие побеги, поливаю ровно столько, сколько нужно. Я знаю их наизусть, какие любят больше света, какие — тень, какие требуют терпения. Иногда кажется, что они отвечают тем же, не словами, а состоянием, спокойствием.

Здесь я чувствую себя цельной.

Часы проходят незаметно. Я двигаюсь от одного ряда к другому, меняю воду, пересаживаю молодые ростки, подрезаю лишнее. Время здесь течёт иначе — не рвётся вперёд, не давит. Оно просто есть.

Иногда я останавливаюсь, чтобы посмотреть, как свет ложится на лепестки. Иногда закрываю глаза на пару секунд, чувствуя тепло и влажный воздух. Здесь нет одиночества — только тишина, в которой можно быть собой.

К полудню солнце поднимается выше, в теплице становится светлее и теплее. Я выпрямляюсь, вытираю ладони о ткань фартука и оглядываюсь, всё на своих местах, всё живёт.

Я не замечаю, как проходит время, свет в теплицах загорается сам, мягкий и ровный, вечерний. Я поднимаю голову только тогда, когда понимаю, что вокруг уже тихо, слишком тихо, Лив ушла, другие тоже, и я осталась одна, и в этом нет ничего нового.

Меня дома никто не ждёт, и я давно к этому привыкла. Эта мысль больше не режет — она просто есть. Я заканчиваю аккуратно, проверяю замки, провожу ладонью по двери, прощаясь, и выхожу в вечерний город.

Огни зажигаются один за другим, улицы становятся глубже, тени — длиннее. Люди расходятся по домам, голоса стихают, шаги редеют. Я иду привычным маршрутом, держу руки ближе к телу, смотрю под ноги, позволяя мыслям течь спокойно.

И именно тогда я его вижу.

Вальтер.

Чуть в стороне — его люди. Не охрана. Не постовые. Солдаты. Те, кто не спрашивает «зачем» и не ждёт приказов вслух. Они стоят расслабленно, как хищники, которые знают: добыча уже никуда не денется.

У меня холодеют пальцы.

Сердце сбивается с ритма, и я сразу меняю направление. Пытаюсь раствориться в потоке, пройти между людьми, скрыться за чужими спинами. Я опускаю голову, делаю шаг в сторону, ещё один.

Руки начинают дрожать, и я сжимаю их в кулаки, но это не помогает, потому что напряжение не уходит. В груди становится тесно, дыхание сбивается и становится короче, и на какое-то мгновение я почти верю, что смогу пройти мимо.

— Айлин.

— Стой.

Голос режет пространство.

Останавливаюсь не потому, что хочу, а потому что иначе нельзя, он брат лидера, и если сделать вид, что не услышала, это станет проблемой, большой проблемой. Медленно поворачиваюсь.

Он уже идёт ко мне.

Шаги спокойные и уверенные, тело большое, плотное, собранное из силы, которая никогда не знала границ. Плечи широкие, движения ленивые, как у человека, которому с детства никто не говорил «нельзя». Глаза ледяные, пустые и слишком внимательные одновременно, в его взгляде нет контроля, только желание, сырой, необузданный интерес, и именно это пугает сильнее всего.

Он не умеет себя сдерживать.

И он этим гордится.

Вальтер подходит близко, слишком близко, и смотрит на меня снизу вверх, как на вещь, которую давно присмотрел и наконец получил в руки.

— Никогда не видел такой… — тянет он грубо, скользя взглядом по моему лицу. — Светлой. В этом гнилом месте.

Молчание остаётся между нами, он видит всё, светлые волосы, мягкие черты, глаза, которые здесь считают слабостью. Это известно давно, красота в этом мире не дар, а мишень, повод и опасность, здесь ей не восхищаются, за неё забирают.

Отвожу взгляд в сторону. Смотрю мимо него. На камни. На свет фонаря. Куда угодно, лишь бы не в его лицо.

— Посмотри на меня.

Не двигаюсь несколько секунд, потом заставляю себя поднять глаза. Он улыбается, и в этой улыбке нет радости, только предвкушение, от которого сжимается желудок и по спине проходит холод. Он делает шаг ближе, сокращая расстояние так, что его дыхание становится ощутимым.

Страх поднимается волной.

Он вязкий, плотный, липкий, сжимает горло и не даёт дышать ровно, и я понимаю, что если сейчас отступлю, упрюсь в его людей. Он тянется ко мне, и его пальцы касаются моей щеки, и в этот момент меня передёргивает резко, всем телом, так, что я не могу это скрыть.

— Ты будешь моей, — говорит он спокойно, почти ласково.

— Я… — голос выходит едва слышным. — Я не хочу.

Он замирает, а потом смеётся, и от этого смеха внутри всё сжимается ещё сильнее, в нём нет веселья, только пустота и удовольствие от власти.

— Здесь ты ничего не решаешь, — говорит он, всё ещё улыбаясь.

Во мне что-то собирается. Остаток упрямства. Остаток меня. Я делаю усилие, чтобы не распасться прямо здесь.

— Я никогда не буду принадлежать тебе, — говорю я тихо. Голос дрожит, но слова выходят.

Он наклоняет голову, разглядывая меня внимательнее, как редкую находку.

— Айлин… — тянет он. — Сопротивление — это просто часть игры.

Он отступает на полшага и снова улыбается.

— Жди меня в гости. Я скоро загляну.

Меня передёргивает снова. Сильнее.

— Я… я тебя не жду, — говорю я, и дрожь в голосе невозможно скрыть. — И не пущу.

Он двигается слишком быстро, пальцы впиваются в скулы и сжимают лицо так, что боль вспыхивает мгновенно, заставляя смотреть прямо ему в глаза.

— Мне плевать, — произносит он. — Хочешь ты или нет. Если я чего-то хочу — я это получаю.

Он отпускает меня резко, теряя интерес.

— Тебе повезло, — добавляет он, отходя. — Сейчас у меня слишком много дел. Но не думай, что сможешь от меня скрыться. Я выбрал.

Он смотрит на меня в последний раз.

— Иди. И не вздумай исчезать.

Меня трясёт так, что едва удаётся удержаться на ногах, я разворачиваюсь и иду сначала быстро, потом быстрее, почти срываясь на бег, не оглядываясь, с комом в горле и жжением в глазах, слёзы подступают, но я не позволяю им выйти.

Я не знаю, что мне делать.

Не знаю, кто сможет меня защитить.

И от этой мысли становится по-настоящему страшно.

Захлопываю за собой дверь и только тогда позволяю себе сорваться.

Ноги подкашиваются, и я сползаю по стене на пол, не чувствуя ни холода, ни жёсткости досок под собой. Воздух вырывается из груди рваными толчками, я закрываю рот ладонью, но всхлипы всё равно прорываются, глухие и сдавленные. Плечи трясёт так сильно, что я не могу удержать спину прямо.

Мне страшно.

Не так, как бывает, когда тревожно или неспокойно. Это страх без формы. Без выхода. Онвнутри, в костях, в животе, в горле. Я не умею защищаться. Я не знаю, как ударить, как закричать так, чтобы это что-то изменило. Я не знаю, куда бежать, если он придёт. К кому идти.

Этот город — его.

Здесь нет двери, за которой я могла бы спрятаться навсегда. Нет стены, за которой он не сможет меня найти, если захочет. Эта мысль давит сильнее всего. Я обхватываю колени руками, прижимаюсь лбом к ним и плачу — долго, до боли в груди, до пустоты, которая приходит после.

Что мне делать?

Вопрос бьётся в голове снова и снова, но ответа нет.

Поднимаюсь не сразу, сначала просто сижу на полу, пока тело понемногу перестаёт дрожать, затем иду на кухню и делаю всё на автомате. Ставлю чайник, наливаю воду, руки всё ещё трясутся, и несколько раз вода проливается мимо чашки.

Чай заваривается слишком крепкий, но мне всё равно.

Сажусь за стол, обхватываю кружку ладонями, пытаясь согреться. В доме тихо. Слишком тихо. Каждый звук кажется громким — скрип дерева, щелчок остывающего чайника, собственное дыхание. Я смотрю в одну точку и думаю о том, что будет, когда он придёт.

Мысли ходят по кругу. Может быть, пойти к Эйде. Она добрая. Она защитит. Но за этой мыслью сразу приходит другая — если он узнает, что я прячусь у неё, он сломает и её жизнь тоже. Я не могу этого допустить. Не могу привести страх в чужой дом.

Ночь тянется бесконечно. Я не ложусь. Сажусь на маленький диванчик и просто смотрю — на улицу, на тени, на редкие огни. Каждый шорох за стеной заставляет меня вздрагивать. Каждый звук — повод задержать дыхание.

Я боюсь закрыть глаза.

Боюсь, что если усну, не услышу шаги. Не успею. Не смогу ничего сделать.

Часы тянутся мучительно медленно, я встаю, снова наливаю себе чай, потом забываю о нём, сажусь обратно, встаю и снова сажусь. Мысли путаются и возвращаются к одному и тому же, страх не уходит, он лишь меняет форму, становится тише, но глубже.

Я одна.

Совсем одна.

К утру тело начинает сдавать. Голова тяжёлая, глаза жгёт, мышцы ноют от напряжения. Я больше не могу держаться в этом состоянии. В какой-то момент я просто опускаюсь на диван, подтягиваю ноги к себе и закрываю глаза — не потому что хочу, а потому что сил больше нет.

Сон накрывает резко.

И даже в нём страх никуда не уходит.