Цитаты из книг автора «Йен Макдональд»

– Я одержал необыкновенную победу. У меня появилась блестящая идея, и я ее блестяще исполнил. Я победил своих врагов и принес семье власть и богатство. Я уделал Четырех Драконов. Сегодня этот город – мой. Но, глядя на все со стороны, я вижу лишь человека, который ютится в пещере посреди империи пыли. Я родился в этой пещере и в ней же сдохну, и мои заемные воду, воздух и углерод заберут и отдадут другим. Я стану частью миллиона жизней. До чего же поганый способ восстать из мертвых! И ведь у нас никогда не было выбора. У моей матери он был. Она обменяла Землю на богатство. А я не могу выбирать. Никто из нас не может. Мы не можем вернуться… нам некуда возвращаться. Это все, что у нас есть: пыль, солнечный свет; люди. Луна – это люди. Так говорят. Самый худший враг и самая лучшая надежда. Рафа любит людей. Рафа мечтает о рае. Я знаю, что мы живем в аду. Мы крысы в туннеле, лишенные права на красоту.

– Как же я заколебался быть Корта. – Внезапный взмах руки отправляет на пол все статуэтки святых и вотивные штуковины. Флавия усердно расставляет их по местам. – Ну-ну, богатый мальчик. Ты сбежал, и друзья стали приглашать тебя на вечеринки, тетя одарила наличкой, любовники прикрыли простыней твой зад и дали крышу над головой. Тебе надоело быть Корта? Надоело, что не надо продавать воздух в легких и мочу в мочевом пузыре? Надоело, что не надо воровать у мусорных ботов и тыкать в кого-то ножом из-за пакета жареной маниоки? Рот закрой, кишки простудишь. Этот твой пирог – да я бы тебя за него прирезала, мальчик. Твоя семья в качестве мадриний всегда нанимала Джо Лунниц, потому что у нас земные кости и мышцы. Я покинула циклер и шесть месяцев проработала на «Тайян» в Царице Южной, мы там разрабатывали роботов, – и вот из-за микрорецессии меня вышвырнули на улицу. Я спала на крыше, чувствовала, как радиация прошивает мое тело насквозь, словно я сделана из мокрого снега. Я воровала, калечила, продавала все, что имела, и в какой-то момент сказала – хватит. Все, довольно. И отправилась к Сестрам, потому что знала, что они делают с генетическими линиями, и майн-ди-санту изучила меня с ног до головы и проверила мои медицинские файлы пять, десять, пятьдесят раз. Потом меня послали к Адриане Корте, и она поместила в меня Карлиньоса, и больше я не знала ни голода, ни жажды, ни удушья. Тебе надоело все, чем ты владеешь? Богоматерь да святые, какой же ты неблагодарный засранец. – Флавия крестится и целует костяшки пальцев. У Лукасинью от гнева и стыда горит лицо. Он устал от того, что все ему говорят, как надо жить. Надень вон то платье. Нанеси вот этот макияж. Не шляйся с той девчонкой. Будь благодарным сыном. Мадринья Флавия встает с пола, чтобы вскипятить воду в кухонной нише. Толчет пестиком в ступке, и маленькую комнату заполняет густой зеленый запах. Рука Лукасинью касается дверной ручки. – Ты куда собрался? – Какая разница? – Никакой. Но ты не уйдешь. Раз ты сюда явился, тебе больше некуда идти. И я не хочу, чтобы ты уходил. Вот. – Флавия вручает ему стакан с травяным мате. – Сядь. – Приказы. Мною все понукают. Все такие умные и лучше меня знают, кто я такой и что мне нужно. – Пожалуйста. Лукасинью нюхает напиток. – Это что? – Поможет уснуть, – говорит Флавия. – Час поздний. – Откуда ты знаешь? – В квартире нет часов. Сестринство их не одобряет: часы – ножи времени, рассекающие Великий Сей Час на все более и более тонкие деления: часы, минуты, секунды. Философия Сестер опирается на непрерывность: на время, целое и неделимое, существующее одномоментно в четвертом измерении, в разуме Олорума, Единого. – Я чувствую, что уже поздно. – Мне не нравится, – говорит Лукасинью, обнюхивая стакан с гримасой отвращения. – А кто сказал, что дело в тебе? Лукасинью пьет. Когда Флавия возвращается, вымыв стаканы в кухне, он уже спит, свернувшись клубочком на диване.

– У вашего племени и впрямь все упирается в контракты. – «Нашего» племени? – Лунного племени. Рафа все еще не отпустил ее руку. Сони все еще не высвободилась из его хватки. – Знаю, работать здесь – большая честь, но мне не терпится вернуться домой, – говорит она. – Мне не нравится твой мир, Рафаэль Корта. Мне не нравится его подлость, теснота и уродство и то, что у всего здесь есть цена. – Она кончиком пальца указывает на свой глаз. – Не могу привыкнуть к этим штукам. Не думаю, что смогла бы когда-нибудь привыкнуть. Вы как крысы в клетке: один неверный взгляд, одно слово – и начнете жрать друг друга. – Луна – это все, что я знаю, – отвечает Рафа. – Я не могу отправиться на Землю. Она меня убьет. Не быстро, но убьет. Никто из нас не может отправиться туда. Это наш дом. Я здесь родился и здесь умру. А так, в целом, мы просто люди – кто наверху, кто внизу. Лучшие и худшие. В конечном итоге нам не на кого больше полагаться, кроме как на самих себя. Ты видишь повсюду контракты, а я – соглашения. Посредством которых мы разбираемся, как нам жить друг с другом.

– Он все делает неправильно. Бармен застывает. Бутылка голубого кюрасао замирает над коктейльным бокалом. Женщина у другого конца барной стойки поворачивается с медлительностью гранитного изваяния и устремляет прямой взгляд на непрошеного советчика. – Сначала – спираль лимонной цедры. Рафа Корта скользит ближе к женщине. Ее наряд безупречен, на соседнем табурете лежит сумка «Фенди» в классическом стиле. Ее фамильяр – вращающаяся галактика из золотых звезд. Но она туристка. Земное происхождение выдает дюжина физических признаков, свидетельствующих о рассогласованности и неестественности, рассинхронизации и дезадаптации. – Прошу прощения… Рафа поднимает бокал и нюхает. – Ну, хоть это правильно. Воронцовы настаивают на водке, но настоящую «Голубую луну» делают с джином, в котором по меньшей мере семь растительных добавок. – Он берет свернувшуюся в круг лимонную цедру щипцами и бросает в бокал. Кивком указывает на бутылку кюрасао. – Дайте-ка сюда. – Щелкает пальцами. – Чайную ложечку. – Он переворачивает ложечку и держит ее в двадцати сантиметрах над стаканом. Бутылку держит в двадцати сантиметрах над ложечкой. – Секрет в ваянии при помощи гравитации. – Он льет. Тонкая струйка голубого ликера падает на изгиб ложечки, медленно, как мед. – И в двух крепких руках. – Кюрасао покрывает заднюю сторону ложечки и с ее краев хаотично сочится ручейками и капельками. Лазурь проникает в прозрачный джин, завиваясь наподобие струек дыма. Желтый мраморный шарик лимонной цедры оплетают рассеянные голубые ленты. – Размешивание происходит за счет динамики жидкостей. Таково применение хаотических систем в коктейльной теории. Он пододвигает коктейльный бокал к женщине. Она делает глоток. – Хорошо. – Всего лишь «хорошо»? – Очень хорошо. Вы сделали прелестную «Голубую луну». – Еще бы. Я ее изобрел.

Луна обращается с роботами почти так же жестоко, как и с человеческим мясом. Нефильтрованная радиация съедает чипы ИИ. Свет разрушает строительный пластик. Ежемесячный магнитный шлейф, следствие прохождения Луны через струящийся «хвост» магнитного поля Земли, способен закоротить слабые электрические цепи и вызвать недолгих, но разрушительных пылевых дьяволов. Пыль. Главный дьявол самба-линии «Спокойствие-Восток». Вездесущая пыль. Неизменная пыль. Она покрывает стойки, балки, спицы и поверхности, как мех.

Закон, регулирующий право на горные работы, примитивен: стальные правила приисков, известные еще со времен золотой лихорадки, которая предопределила судьбу североамериканского Запада. Тот, кто отметит колышками четыре угла на территории, отведенной для разработок, должен в течение сорока восьми часов подать заявку и оплатить лицензионный сбор, который взимает КРЛ.

Мальчик уже вышел из шлюза. Он стоит один в приемной зоне, все еще в пов-скафе и шлеме, испачканный в пыли, с фамильяром, зависшим над левым плечом. – Он обучил меня фокусу, – говорит Робсон. Джокер транслирует его слова в мир за пределами шлема. – Это очень хороший фокус. – Рука в перчатке достает колоду игральных карт из кармана на бедре. Робсон разворачивает их веером. Голос у него мертвый, ровный, чужой. Джокер передает интонации в точности. – Выбери одну. Карты выпадают из пальцев. Колени подгибаются, он падает лицом вперед. Рафа успевает его подхватить.

На стене перед наружной дверью шлюза – икона Госпожи Луны. Ту сторону ее лица, что представляет собой череп, истерли тысячи пальцев в перчатках. Прикоснись на удачу. Прикоснись, чтоб обмануть смерть. – Это Госпожа Луна. Она суше самой сухой пустыни, горячей самых горячих джунглей, холодней тысячи километров антарктического льда. Она всякий ад, который когда-то был придуман. Она знает тысячу способов, чтобы убить вас. Проявите неуважение – и она это сделает. Без раздумий. Без сожалений.

Нет закона на Луне, только консенсус, и консенсусом запрещено кинетическое оружие. Пули несовместимы с герметичной средой и сложной машинерией. Ножи, дубинки, гарроты, изысканные машины и медленные яды, маленькие биологические убийцы, которых так любят Асамоа: таковы инструменты насилия. Война на Луне – все равно что острие ножа у глазного яблока.

«Lua de São Jorge». «Nada Sera Como Antes». «Cravo e Canela». Все старые песни, которые мать Лукаса привезла из зеленой Бразилии на Луну. Песни его детства, песни заливов, холмов и закатов, которые он никогда не видел и не сможет увидеть. Они были семенами красоты, сильными и печальными, в сером аду Луны. Лукас Корта еще в юности понял, что живет в аду. Единственный способ преобразить ад, хотя бы выжить в нем, – сделаться его правителем.